— Подписываюсь под каждым словом, Роберта, — говорит он хрипло. — И прямо сейчас я хочу, чтобы ты сделала мне минет. Ты же подписала договор, насколько я помню?
Глава 23
Феликс
Нахера я ее вообще впустил?
Надо было увидеть, что это она, и вытолкать вместе в подносом. Вообще дверь не надо было открывать. Мои демоны, мне их и гонять.
У меня почти получилось их загнать обратно вместе со своим дикарем. И тут черти принесли Роберту.
Теперь смотрит распахнутыми глазами, полными страха, на мою ширинку, пока я ремень медленно расстегиваю.
Представляю, что будет, если я сейчас член достану. Она точно сознание потеряет.
В который раз задаюсь вопросом, как этот ее недомуж ей ребенка умудрился сделать? Под гипнозом, что ли? Или под наркозом...
— Ну так что? — спрашиваю, все еще держа ее за подбородок. — Как насчет маленьких жизненных радостей?
А сам опять зверею.
Я же ясно и понятно выразился — ко мне сегодня не входить.
Не входить, блядь! Чего, спрашивается, пришла?
Или она в самом деле незамутненная и не отбивает? Но нет, не похоже, как бы меня сейчас не разъебывало на части, я помню все, что она своей Рафаэлке про старика этого говорила.
Все она сечет и отбивает. Зачем только тупенькой прикидывается...
Или...
Сжимаю подбородок сильнее, веду к щекам, чуть приоткрывая рот.
А ведь она не прикидывается. Ее просто никто не спрашивал. Бегает там себе Роберта с подносом, и никого ее умственные способности не интересуют. А дура никогда, никогда не придет к старику с ключами от своего дома и своими деньгами. Дура не приведет ребенка извиняться.
Просто потому что у них дон еблан...
Берта упирается мне в колени и продолжает смотреть. А я продолжаю расстегивать ремень.
И блядь. Самое дерьмовое, что у меня реально на нее стоит. И я реально хочу, чтобы она сейчас взяла мой член в свой пухлый ротик и начала сосать, причмокивая...
Только один против ста, что девчонка минет никогда не делала. И походу она всерьез решила, что я собрался свести счеты с жизнью.
Ебаный пистолет. И портрет.
И почему я их сразу в сейф не спрятал?
А потому что не надо было ее впускать. Нет, блядь, впустил.
Она походу полна решимости спасти своего дона от необдуманного шага. Не дать мне сделать шаг в вечность.
Ну блядь же.
Если она только попробует сделать мне минет из чувства самоотверженности, я ее просто убью.
Но Роберта перемещает руки на живот, упирается сильнее и говорит скороговоркой.
— Синьор, боюсь, вы делаете не лучший выбор. Тут вам нужен кто-то поопытнее.
Ну наконец-то это кто-то озвучил.
Резко отпускаю руку и откидываюсь на спинку. Роберта теряет равновесие и перекатывается с колен на задницу, а я вытираю уголки глаз, смотрю в потолок и делаю глубокий вдох.
Я так и думал.
Минетчица, блядь...
Спасать пришла, называется.
Кусаю губу, глядя на нее, но злость сама куда-то уходит. Бушующая в груди ярость сменяется мелкими волнами, как океан после шторма.
Хоть какой-то толк от этой пипетки в фартуке...
Тем более, что она садится напротив, скрестив ноги, и расправляет свой накрахмаленный фартук.
То есть, уходить мы не собираемся. Складываю руки на груди.
— Ладно, рассказывай.
— Что дон желает услышать?
— Про твоего мужа. Смотрю на тебя и удивляюсь. Как вы с ним Рафаэля умудрились сделать, если ты от слова минет чуть в обморок не падаешь.
Она оскорбленно вскидывается, но я продолжаю смотреть с насмешкой, и она держит взгляд. Как будто принимает вызов. Это мне блядь очень нравится.
— Я бы сказала, что мне от вас странно такое слышать, синьор. Но теперь нет, не скажу. Потому что у вас очень извращенное понятие о любви.
Приподнимаю брови и наклоняю голову, с трудом сдерживаясь. Чего мне сегодня не хватало, так это пространной и длинной проповеди о том, каким должно быть это настоящее и светлое чувство.
Но мне нравится следить за тем, как двигаются ее пухлые розовые губы. Даже если особо не вслушиваться в содержание.
Но содержание звучит неожиданно.
— У нас была всего одна ночь. И я очень любила своего мужа, синьор. Не знаю, любил ли он меня. Наверное, теперь это неважно. Невозможно вечно жить в прошлом, если ты живешь здесь и сейчас.
Она говорит тихо, смотрит не на меня, а мимо. В окно, там уже совсем стемнело.
Ее слова действуют на меня странно. Задевают внутри что-то глубоко зарытое, цепляют. Я не могу определить, что именно, но почему-то мне больше не хочется над ней стебаться. И над ее неопытностью тоже.
И на полу сидеть твердо...
Встаю, подхожу к сидящей на полу Роберте. Она смотрит снизу вверх, и я снова чувствую прилив возбуждения. Член наливается кровью, стоит только определить глаза Роберты ниже паха.
Причем глаза, а не рот.
Протягиваю руку, все еще обманывая ее и себя, что я просто помогаю ей встать. Она вкладывает свою руку в протянутую ладонь.
Но как только кожа касается кожи, в воздухе видимо вспыхивает электрический разряд. Меня пронизывает насквозь. Бьет сука по всем волокнам, по венам, по жилам несется электрический ток. Я весь один сплошной проводник.
Я должен обуглиться и сгореть к херам.
Дергаю ее на себя, толкаю к столу. Вдавливаю бедрами, упираюсь руками по бокам.
Она замирает, уперевшись руками мне в грудь. Я нависаю над ней. Воздух с хрипами вырывается из грудной клетки, смешиваясь с ее испуганным частым дыханием.
Ее грудь поднимается и опускается.
— Ну что-то же помнишь, Роберта? — выдаю хрипло. — Что-то же ты помнишь с той своей ночи?
Моего лица касаются ее руки, и из грудины с грохотом вылетают два здоровенных камня, после чего остаются две огромные бреши.
Я догадывался, что они у нее нежные. Но что до тако степени, не знал. Не знал...
А потом она прижимается губами к моим губам.
* * *
От Берты пахнет тонко, свежо, будоражаще.
Охуенно от нее пахнет. Так что выносит наглухо.
Сквозь помраченный рассудок пробивается еще примесь чего-то знакомого. Этот запах бьет по рецепторам, рождая непонятные ощущения. Неведомые или...
Забытые?
Я когда-то знал, что это такое, когда еще был нормальным. Что секс может быть для удовольствия, а не чтобы сбросить напряжение. Что в чей-то рот можно не только сунуть член и слить сперму.
Что его можно поцеловать.
Это блядь совсем из другой жизни и реальности.
Но мне некогда анализировать, потому что от прикосновения ее губ закладывает уши как от взрыва. Как от штормового урагана, которым меня накрывает и несет как песчинку в закручивающейся воронке торнадо.
Нежные, сука, они тоже такие нежные как...
Хер его знает. Мыслей связных нет. Нихуя вообще нет. В мозгах только кадры обрывочные, рваные. Просто яркие сполохи.
Мне мало. Безжалостно сминаю эти нежные губы, раздвигаю их языком и впиваюсь в сладкий рот, который приоткрывается навстречу мне. Податливо. Уступая.
И я проталкиваюсь внутрь, не встречая сопротивления.
Наоборот, меня ждут. Отвечают. Сначала несмело, потом ее язычок толкается навстречу моему, сплетается с ним.
Блядь, я и забыл, как это охуенно. Когда грудную клетку разворачивает от каждого удара сердца, когда перед глазами рой серебристых точек, а на загривке шерсть стоит дыбом.
В нее вплетаются тонкие пальцы. Нежные сука, такие нежные...
Берта гладит мое лицо, обвивает шею. Держит ладонь на затылке, направляет в себя мой язык.
И от этого еще больше накрывает.
Тело пробивают искрящиеся токи. По венам вниз несется уже не кровь, а раскаленная магма. Стекает в пах, наполняет член. Он как тяжелый обжигающий штырь. От него вся кожа на ногах обуглилась и пузырится.
Я сам как ебаный трансформатор под высоким напряжением. Гудящий, вибрирующий, накаленный. Еще немного — разнесет к хуям, бомбанет от перегруза.
