Лучше я оставлю ей какую-то часть на лечение мальчишки. Нормальную сумму.

Больше мне ей предложить нечего.

Чтобы предложить больше, мне нужно остаться. А чтобы остаться...

Встаю, подхожу к окну, раздвигаю шторы. В небе висит круглая луна. Здесь она совсем не такая, как в Африке.

Упираюсь руками в подоконник, а лбом в стекло. Закрываю глаза и представляю шум океана.

Чтобы остаться, мне нужно вернуться на сомалийское побережье и забрать оттуда того Феликса, который остался там с Миланой.

Я вырвал свое сердце и бросил его там, с ней. Только не с Ланой, а с той, которой не было. Про которую хер расскажешь даже психиатру. Оно так и валяется где-то там на берегу океана.

Я надеялся, что оно за это время сгниет, или его сожрут рыбы. Но нет, блядь, оно до сих пор живое. Трепыхается. Подает сука признаки жизни.

А тот, кто живет в особняке под именем Феликс Ди Стефано — так, пустая оболочка, которая спит, ест и периодически трахается.

И если в груди оболочки еще что-то болит — это фантомные боли. Отрезанные конечности часто болят, но это не значит, что они отрастут снова.

Феликс

Просыпаюсь поздно, сморю на часы — почти десять.

Нихера себе. И никто не разбудил?

Как это я и будильник не услышал...

А потому что не надо дурью маяться и забивать себе голову всякой хуйней.

Это хорошо еще, что шторы раздвинуты. Я их так и оставил, когда вчера луной любовался.

Придурок.

Еще бы повыл на нее.

Кстати, вчера как раз было полнолуние, возможно меня поэтому так и нагребло. Взялся один на ночь накладные посмотреть...

Я знаю, почему меня вчера так накрыло. Я закрыл сделку с Коэном, мне нужны от него оригиналы документов. Не белых, вся бухгалтерия сама между собой связывается.

Мне нужны внутренние наши проводки. И я блядь вместо того, чтобы ему написать, представлял, как стою в нижней серверной и смотрю, как он с той стороны в океане плавает. Между нами стена как панорамное окно. И он снаружи ломится.

Его дочку даже представлять не хотел. Но я знаю, что она вместе с нами поедет. Еще не решил, как. Возможно, введем ее в совет директоров. Леонид давно просил, я для вида ломался.

Самое время согласиться.

Пока стою в душе, прихожу к выводу, что на Роберте я вчера тоже по этой причине оторвался. Надо просто сегодня спросить, не был ли я резок, и если был, извиниться.

Не более того. Никаких лишних реверансов.

И с гостями надо завязывать, это правда, я слишком расслабился в последнее время. В груди будто кисель какой-то.

Это еще потому что детей стало много в особняке. А с детьми не получается быть полным говнюком. И со стариками тоже, а у меня таких половина особняка.

Это с пиратами можно было, им похер, какой ты, лишь бы бабло на карту скидывал.

После душа выхожу из спальни, и слышу звуки, похожие на плач. И крики.

Внутри холодеет.

Потому что плач детский. А орет Луиджи.

Натягиваю штаны, футболку и вылетаю в коридор. Бегу на плач. А когда подбегаю к холлу, просто охуеваю, увидев осколки разбитой вазы очередной ебучей династии.

Возле осколков плачет Рафаэль. Причем не просто плачет, а испуганно, с надрывом. Как он ее разбить умудрился, она же с него ростом! Это он прямо в нее влететь должен был.

Точно торпедка...

Роберта обнимает его за плечи и смотрит на Луиджи, который цветом лица похож на вареного омара.

Смотрит не со страхом. И как ни странно, не с ненавистью.

Она смотрит виновато. И даже с сожалением.

— И вы собрались увольняться, синьорина Роберта? — вопит Луиджи. — Даже не надейтесь теперь! Не надейтесь! Вы теперь продадитесь в рабство вместе с этим негодным мальчишкой, чтобы возместить стоимость этой вазы! Вы представляете себе, сколько она стоит?

— Не кричите так, синьор, у вас высокое давление, — говорит неожиданно Роберта, становясь бледнее, чем стенка. — И не переживайте, я возмещу синьору все до последнего цента.

— Я годный! — кричит Рафаэль, вырываясь из ее рук. — Неплавда, я годный!

Он поворачивает голову, видит меня и с плачем кидается к моей ноге. Обхватывает маленькими ладошками, и у меня сердце подлетает к гортани.

— Синьол! — он задирает голову и смотрит с надеждой. — Плавда же, я лучше?

Это произнесенное с разной интонацией «Нон э вело*» рвет душу. Особенно когда я почти наглядно вижу, как сейчас разрывается от боли его крошечное птичье сердечко за хрупкими птичьими косточками.

Больное детское сердце.

Какая же ты сволочь, Луиджи.

Приседаю, отрывая малыша от своей ноги, и осторожно прикладываю к его груди ладонь.

Только бейся, пожалуйста, только не разорвись.

— Ну что ты, carino, что ты! Конечно, ты в сто, нет, в тысячи раз лучше. Разве может какая-то уродливая ваза сравнится с тобой? Ты бесценный, carino...

Проглатываю слово «мой», потому что не имею права давать мальчишке напрасную надежду. Хотя... На какой-то миг...

Он обнимает меня за шею, поднимаю его вверх. Закрываю глаза.

— Дыши, carino, дыши.

Медленно поглаживаю мальчика по спине. Сам глубоко вдыхаю и выдыхаю через ноздри. Шумно.

Не знаю, кого успокаиваю, его или себя. Потому что если прямо сейчас повернусь и на них посмотрю, точно кого-то убью.

Или Луиджи, или Роберту.

Его за то, что позволил себе издеваться над ребенком.

Ее за то, что она, оказывается, уволилась. Пипетка в фартуке.

И позволила Луиджи так орать на сына. Еще и заступалась за него.

Все, успокоился. Разворачиваюсь. Медленно, чтобы наверняка.

Опускаю Рафаэля на пол, он переходит к матери и прижимается к ее ногам. Роберта крепко обхватывает мальчика за плечи.

— Вы куда-то собрались, синьорина Ланге?

Смотрит своими кукольными глазищами. Хлопает.

— Да, синьор. Я написала заявление синьору Луиджи, так что я у вас уже не работаю.

Даже так. Синьор Луиджи пойдет подотрется твоим заявлением, потому что у него теперь не будет денег даже на туалетную бумагу.

Но это лирика. Вслух говорю другое.

— Синьор Луиджи уволен, он больше здесь не работает. А насчет тебя, Роберта, я подумаю. Скорее всего мой бывший управляющий сказал верно, ты будешь отрабатывать вазу. И для начала проследи, чтобы все вазы были убраны из дома и вынесены в хранилище. Вы меня услышали, синьорина Ланге?

— Да синьор, — бормочет бледная Берта.

— Как же так, синьор? — Луиджи смотрит на меня потерянным взглядом. — Куда же мне теперь идти?

Хочется сказать, что мне похуй, но и так от всего тошно. Поэтом делаю неопределенный жест рукой и иду к себе в спальню.

Делайте блядь что хотите.

*«Non è vero?», «Non è vero!» — «Правда же?», «Это неправда!» (итал.)

Милана

Раэль еще всхлипывает.

Приседаю на корточки, подбираю крупные осколки вазы и складываю горкой. Все равно мне убирать, а мне надо успокоиться.

Меня все еще трясет от того, как Феликс успокаивал Рафаэля.

Так не бывает. К чужим детям так не относятся.

Неужели он чувствует?

И Раэль тоже... Манипулятор малолетний... Знал у кого искать защиту и сочувствие.

Но хоть мне и жаль своего ребенка, и я тоже зла на Луиджи за то, что он кричал на Рафаэля, есть кое-что еще.

Я уже вижу, что даже будь мы семьей, Феликс был бы на стороне сына, что бы ни случилось. А я так не могу. Меня по-другому воспитывали.

Жду, пока малыш успокоится, подзываю его. Сажусь на тахту в нише и сажаю сынишку на колени.

Глажу непослушные кудри, целую носик.

— Все хорошо? — спрашиваю. Он кивает. — А теперь скажи мне правду, мой дорогой, как ты разбил вазу? Ты ведь не бежал!

Он оттопыривает нижнюю губу, смотрит на меня исподлобья. Пытается слезть с колен, но я не даю.

— Я не буду ругать тебя, но я сколько тебя учила, что обманывать нехорошо? А ты обманул синьора. Он пожалел тебя и выгнал синьора Спинелли.