У меня перед глазами малой Рафаэль. Болтает ножкой на низенькой скамейке. И ОНА сидит перед ним на корточках. Поправляет ему сандалик, ерошит волосы, целует щечки, носик.

«Мой драгоценный, мой махр...»

Махр, блядь. Махр!

— Феликс, — Арина хватает меня за рукав, — скажи, он не может быть твоим братом? У них с Маттео один диагноз...Но Винченцо никогда бы не бросил своего ребенка! Он же твой, да?

Закрываю глаза. Я готов ее убить. Если бы сейчас я ее увидел, сразу бы убил.

Как она посмела, чтобы мой сын называл меня «синьол»?

Как она блядь посмела?

Кем бы она ни была.

Я не могу дышать. Голова кажется объята пламенем, в груди жжет, легкие тоже выжгло к херам. Кислорода не хватает.

— Нет, Ари, — хриплю, — Раэль не сын Винченцо. Я знаю точно. Она не Роберта. Она сделала пластическую операцию в Турции и подменила документы настоящей Роберты Ланге. В Потенцу приехала вступать в наследство уже беременной. Отец ее впервые увидел на крещении Кати, Берта специально туда приезжала. И на наше с тобой венчание приезжала. И на вашу с Демидом свадьбу.

— Так кто она, Феликс? — спрашивает Арина, со страхом заглядывая мне в глаза. Наверное уверена, что я слетел с катушек.

И я полностью подтверждаю эту уверенность, когда беру ее руки в свои.

— Я не знаю, Ари. Клянусь, я не знаю. Но я догадываюсь. За руль не садись, водитель тебя отвезет.

— Ты куда, Феликс? — кричит она вслед встревоженно. — Тебе тоже за руль лучше не садиться.

Отмахиваюсь. Может и лучше. Но если я не сожму руками руль, то я точно сожму чье-то горло.

Поэтому сам сажусь на водительское сиденье, выезжаю за ворота и направляюсь к дому Коэнов.

Феликс

Отъезжаю от особняка и минут через пятнадцать съезжаю на обочину. Мне надо успокоиться, Перед глазами пляшут черти, голова объята огнем, руки сжимают руль так, что скоро из него потечет сукровица.

Или из них.

Уверен, если бы сейчас встал под холодный душ, я бы задымился.

Отпускаю руль, и пальцы начинают мелко подрагивать.

«Он не будет по нам плакать. Я горничная, а ты сын горничной».

Как ты посмела ему такое сказать? Он и мой сын тоже.

Мой родной carino...

Руки почти наяву ощущают хрупкие птенчиковые ребра, под которыми натужно бьется больное птенчиковое сердечко.

Почему ты не посчитала меня вправе заботиться о собственном сыне? Почему увезла его от меня?

Ему нельзя много бегать. Я бы не давал ему. Я же и так не давал. Я носил его на руках, сажал на плечи, когда он вырывался. Маленькая торпедка...

Закрываю глаза. На фото в альбоме я тоже почти везде бегу...

Я не любил смотреть свои детские фото. И никогда не видел свои фото с отцом. Это его личная коллекция, готов спорить, донна Паола их тоже не видела. Там только мать и я. Видимо съемки были, когда она и Маттео были в отъезде.

И я никогда не видел у отца такого выражения лица, чтобы он смотрел на меня с таким теплом и гордостью. Наверное, потому что здесь я маленький, такой как Рафаэль. А когда подрос, он прятал свои эмоции за равнодушной маской.

На какой-то миг торкают слова Арины. «Он же не может быть твоим братом?»

Я точно уверен?

И сам себе отвечаю. Точно. Не может. И дело не только в рассказе полубезумной тетушки Лоренцы.

Слова Роберты «Ты копия своего отца, такое же чудовище, как Винченцо» пусть с опозданием, но заставляют задуматься.

Что ей сделал отец? Почему она назвала его чудовищем?

Он даже письмо рекомендательное ей написал. Так в чем его вина?

Подвал? Бетон? Или вот это, отчего на загривке шевелятся волоски.

«Говорят, у африканских берегов они самые прожорливые...»

Каким боком акулы к Винченцо? Эти вопросы я себе могу задавать до бесконечности.

Достаю телефон, больше без колебаний нажимаю дозвон. Из динамика доносится хрипловатый голос Тальоне.

— Слушаю, дон?

— Энцо, срочно начинай поиски Роберты Ланге и ее сына Рафаэля. В последний раз ее видели в аэропорту Ламеции-Терме, оттуда она просто испарилась.

— Дон, так не бывает, — Тальоне говорит чуть растягивая слова, как будто с ленцой, но я знаю, что в этот момент он уже на другом телефоне начинает набирать распоряжения команде. Поэтому спешу.

— Послушай. Это важно. Ни один волос не должен упасть с их головы.

В трубке ненадолго воцаряется пауза.

— Они так важны для вас, дон? Или она что-то украла? Это же ваша горничная?

Да, блядь. Похуй, теперь уже пусть знают. Их теперь надо охранять.

— Уже нет. Она уволилась, но, Энцо, мне нужно их вернуть. Срочно. И никто не должен об этом знать. Достань мне их. Хоть из-под земли.

Из динамика доносится характерное покашливание.

— Дон, я правильно понял, даже если будут сопротивляться, я могу применять любые методы...

Ну вот нет же блядь!..

— Нет, Энцо, давай так, ты их найди и сообщи мне. Вместе за ними полетим.

— Я так не работаю, дон, вы же знаете.

Знаю, блядь, ты умеешь только в мешке. Это то, что имела в виду Роберта?

— Но сейчас ты сделаешь исключение. Там ребенок.

Он думает. Переваривает. Наконец медленно выдает.

— Хорошо. Я попробую, дон.

Вот и отлично. Отбиваю вызов и еду к Коэнам. У них, как и у многих здесь резиденция, Леонид тоже в числе приглашенных и на мой банкет, и на остров. Приехал он или нет, не знаю. Мне нужна Светлана.

Хоть бы никуда не свалила, мне надо задать только один вопрос.

Меня здесь знают, пропускают без проблем, просят подождать несколько минут. Светлана выходит в просторный холл буквально сразу.

В который раз поражаюсь ее переменчивости. Еще совсем недавно она приходила ко мне в особняк и была почти один в один с портретом, а теперь снова «поплыла». Черты лица все меньше стали напоминать «мою» Милану...

— Феликс? — она не скрывает удивления. — Зачем ты пришел?

... Я держу ее за волосы. Она висит над обрывом, в другой руке у меня мачете. Ее глаза объяты ужасом, рот перекошен, она может издавать только клокочущие утробные звуки.

— Скажи мне правду, — хрипло говорю я, — скажи правду, и, может быть, я тебя... пожалею.

Я хотел сказать правду, что не больно ее убью, но решил в последний момент немного смягчить.

— Что ты хочешь знать? — истерично вскрикивает Лана. — Отпусти меня, ты, больной маньяк!

— Там, в Сомали. Это была не ты? Ты меня обманула! Кого ты подсунула вместо себя, говори?

— Отпусти меня, чертов психопат!

— Отпущу, если скажешь правду. Или ты хочешь, чтобы я тебя скормил акулам?

В ее глазах вспыхивает даже не ужас. Это... это скорее узнавание. И я окончательно утверждаюсь в собственных догадках. Но она медленно качает головой.

— Я была... Никого больше... Отпусти, Феликс, — шепчет она, и мозг взрывается криком.

— Феликс, ты с ума сошел? Что здесь происходит?

Меня забрасывает обратно. Я оказываюсь не на обрыве, а в холле дома Коэнов. Держу Светку за волосы, стягиваю их на макушке и тяну вверх. Вдавливаю ее в колонну, а меня пытается оттянуть от нее Леонид.

— Отпусти мою дочь, чертов сумасшедший!

— Папа! — Лана всхлипывает, выворачивается и бросается к отцу.

— Феликс, ты объяснишь, почему вламываешься в мой дом и ведешь себя так неподобающе? — сердито спрашивает Коэн. — Что на тебя нашло?

— Да, Феликс, почему ты решил, что в Сомали была не я? Разве я тебе недостаточно все объяснила? — Светку трясет, но она старается держать лицо. — Почему ты снова решил покопаться в прошлом?

А вот здесь надо осторожно. Коэны знают Берту, я готов в этом поклясться. Не от них ли она пряталась у меня в особняке?

Когда Светлана приходила, Роберта приносила кофе, но та ее не узнала. Может, Коэны хотели заполучить от меня наследника, и использовали для этого Берту в качестве суррогатной матери? Безумная идея? Вполне. Достойная и меня, и Коэнов. А она сбежала и родила Раэля.