Только куда девать мужскую солидарность? И право отца знать о сыне, даже если отца поразила временная слепота?

Сколько раз он пожалел об этом данном слове! Но с другой стороны, он давал слово не говорить. И он ничего не обещал о том, чтобы не показать...

Андрей целенаправленно открывал коробку за коробкой. Он знал, что ищет, поэтому отставлял в сторону книги, сувениры, подарки, пока не нашел то, что искал.

Это была седьмая по счету коробка. Андрей боялся, что застрянет надолго, потому что их было много. Но дон Винченцо был педантичным человеком, таким же, как и его сын.

Этот кожаный переплет выделялся среди всех, поэтому Андрей сразу обратил на него внимание. Открыл и замер.

Так не бывает. Это настоящее колдовство.

У меня тоже может быть такой? Настолько похожий?..

Медленно листал, ощущая уколы в сердце. Здесь была зашита, спрятана целая жизнь. Человека, который во многих вселял ужас, которого ненавидели, и вполне заслуженно. А здесь он был просто мужчиной, отцом, мужем.

Андрей захватил для вида еще несколько штук, сложил коробки обратно и закрыл на ключ дверь чердака.

— Вижу, вы нашли что искали, — синьор Спинелли глазами показал на увесистый сверток в руках у Андрея. Тот кивнул.

— Почему вы ему не сказали? — спросил он старика, отдавая ему ключи. — Вы ведь тоже догадались?

— Догадался, но не сразу, — пожевал губы Луиджи. — Если имеющий уши не слышит, а имеющий глаза не видит, разве слова помогут? Иногда можно только навредить.

Платонов был не согласен, но спорить не стал. Он прошел в гостиную, развернул сверток и выложил аккуратную горку на самом видном месте.

Вот теперь можно улетать с чистой совестью и чувством исполненного долга.

Феликс

Утро в офисе проходит в бестолковой суете, а днем мне на почту приходит письмо от незнакомой китайской компании.

Смотрю внизу адрес. Шэньчжэнь, провинция Гуандун. Это крупный промышленный центр Китая, где базируются производители солнечных панелей.

Открываю. На экране логотип компании, ее реквизиты, цифры, подписи и печати. Текст на английском языке. Это инвойс за поставку солнечных панелей.

Звоню в департамент поставок, вызываю руководителя, он подключает специалистов. Быстро находит знатока китайского, который связывается по указанным в почте телефонам.

Тут же выясняется, что это инвойс на оплату моих солнечных панелей. Я в полном ахуе, поскольку не подозревал, что Луиджи вышел на поставщиков напрямую. Вот откуда такая колоссальная сумма экономии в проекте, потому что сицилийская компания выступает только как подрядчик.

Или блядь не Луиджи. Это же был не Луиджи!

— Спроси, кто коммуницировал с отделом продаж от моего имени, — прошу переводчика.

— Девушка, синьор. Она представилась вашей сотрудницей, ее имя синьорина Роберта Ланге.

— Она говорила на английском?

— Нет, у нее неплохой китайский, синьор. Господа партнеры были в восторге...

Еще бы, блядь.

Роберта заключила контракт напрямую с китайским производителем, минуя европейских дистрибьюторов. А сицилийские подрядчики по договору лишь монтируют, подключают и интегрируют их в электросистему особняка.

Берта не просто предложила проект, а просчитала все на уровне крупного оптовика.

Она говорит на китайском. Плюс неплохой итальянский. Должен быть идеальный немецкий, если она сумела выдать себя за фроляйн Ланге. Наверное еще турецкий. Что-то же она делала в Турции?

Черт. Мне теперь эта девчонка кажется Джеймсом Бондом. Она так мастерски играла роль тупенькой примерной горничной, при этом обладая суперспособностями, от которых я не перестаю охуевать.

И внутри не перестает звенеть тревожный звоночек.

Прокручиваю еще и еще раз последнюю сцену.

«Фел, ты что, спишь со своей горничной?».

«Уже нет».

И я получаю по ебальнику.

Растираю руками лицо.

Сука. Как же я сразу не догадался?

Она меня поняла. Она поняла нас с Ариной.

Девушка, которая знает китайский, не может знать русский? Еще как может.

Это обрушивается как лавина. Отматывается в ускоренном темпе в обратном порядке.

«Я не взял у нее рецепт этого блюда... Голубки...»

«Что это за песня про лучик? — Мне ее бабушка пела». «Откуда твоя бабушка? — Из Лейпцига». «Звучит как немецкий марш «Слава Пруссии...»

Нет, звучит как тупой и еще тупее.

Ну не ебучий случай? Хоть берись блядь и бейся головой о каждую из стен. Подсказки сигналили мне красными мигалками, но я жрал все до последней крошки, что скармливала мне умница Берта.

Потому что было вкусно...

Представляю, как она надо мной потешалась, эта Берта-Роберта. Наверное у меня и правда вся кровь из мозгов в член стекла, если я не замечал очевидного.

Только зачем она по-настоящему сюда приходила? И почему по-настоящему ушла?

Тянусь к телефону, чтобы нажать на вызов Энцо Тальоне — главной ищейки фамильи Ди Стефано. Беру в руки, кручу и отбрасываю.

Спустить Тальоне с цепи все еще не поднимается рука, не знаю на сколько еще хватит выдержки. Энцо и его люди полностью отмороженные, безжалостные и опасные. Они стоят номером один в списке приглашенных на остров.

В конце дня звонит Арина.

— Феликс, Демид просил передать оригинал договора, он улетел в Амстердам. Я завезу в офис?

Стою на пороге, смотрю на часы.

— Я уже уехал. Давай, я сам заеду завтра?

— Я как раз в центре, поехала за покупками. Можем встретиться.

У меня нет особого настроения ни с кем встречаться, но к Ари это не относится.

— Приезжай тогда в особняк, я подпишу документы, передашь Демиду. Можем поужинать, раз ты сегодня беспризорная.

Звоню Луиджи, даю распоряжение накрывать ужин на двоих.

В особняк мы приезжаем почти одновременно. Сначала проходим в кабинет, обмениваемся документами, чтобы не откладывать на потом. Затем ужинаем на террасе. И переходим в гостиную пить чай.

Я ненадолго отвлекаюсь, сижу на диване на расслабоне. Не хочу рассказывать Ари про Роберту, здесь слишком много того, в чем мне надо разобраться самому.

Арина встает, прогуливается по гостиной.

— Смотри, Феликс, откуда они взялись? — показывает на сложенные аккуратной горкой альбомы. — Их раньше здесь не было.

— Не знаю, наверное прислуга перебирает старые вещи, чтобы отнести на чердак, — встаю с дивана и подхожу ближе. — Это не мои, я их раньше не видел. У мамы где-то были старые альбомы, но они куда-то подевались. Давно, еще когда она умерла. Я вообще не люблю пересматривать фотографии, это навевает тоску.

Арина берет верхний альбом в кожаном переплете, открывает.

— Это же Винченцо! Какой он здесь молодой! Боже, как вы с ним похожи, Фел!.. Фел... — ее голос меняется. — А что здесь делает фото этого мальчика, сына твоей горничной? Или это... Господи, Фел...

Она ахает, поднимает на меня глаза, полные слез. В ее взгляде столько всего намешано — и испуг, и сочувствие, и боль, что я едва успеваю выхватить выскальзывающий из ее рук альбом.

Арина закрывает руками лицо, а я смотрю на старые фотографии. Смотрю и не верю.

На них молодой отец, он и правда похож на меня. Только прически у нас разные. У меня стрижка короче. А у отца пышная шевелюра, которую он зачесывает на пробор.

Отец держит на руках маленького мальчика, и стены вокруг опасно пошатываются, потому что парня действительно можно было бы принять за Рафаэля. Если бы не короткие волосы.

Мать и в детстве меня коротко стригла. А у Раэльки торчат непослушные вихры, они больше этим похожи с Винченцо...

Еще одно фото, где я бегу, а отец на меня смотрит. Затем фото, где мы с мамой, где я один. Снова с отцом. Это я. Знаю точно, что я. Но на каждом снимке вместо себя я вижу малого Рафаэля.

У меня трясутся руки, когда перелистываю страницы.

— Фел, я говорила тебе, что у вас одинаковые ямочки, — слышу жалобный голос. Только слышу, потому что на какое-то время слепну.