Тяну за лямки бюстгальтера. Не то, чтобы я собирался их возвращать, пусть валяются. Но... В глаза бросается пустой флакон. Аккуратно достаю и шокировано застываю посреди пустой комнаты.

Я был слепым, абсолютно слепым. Конечно, почему я раньше не догадался? Мне всегда ее глаза казались неживыми, кукольными.

Линзы. Сука, это были линзы. Жидкость для хранения линз. Как же иногда полезно рыться в мусоре.

— Донато, — выглядываю в коридор, — принеси мне записи со всех камер за сегодняшний день.

*Servizio Tutela Minori — итальянская социальная служба защиты прав и интересов несовершеннолетних

Феликс

«Мама, поцему синьол не будет плакать? Я зе за ним плакал! И ты плакала!»

«Потому что он синьор, а я его горничная. И ты сын горничной. Зачем ему по нам плакать?»

Жму на паузу, отодвигаю ноут. Дергаю рубашку за воротник, пуговицы летят на пол.

Воздуха не хватает. Хватаю его ртом, судорожно вдыхаю, но кажется, что он везде такой же раскаленный, как и за ребрами.

Ощущения, что у меня в груди — ебучее жерло вулкана. Где магма кипит и плавится.

Глаза тоже горят, словно их выжгло кислотой.

Поднимаю голову, вперяю взгляд в экран. Прямо передо мной в кадре крупным планом лицо Роберты. Она держит на руках Рафаэля, говорит с ним, успокаивает. Смотрит куда-то перед собой. Вряд ли она в курсе, что на входе камеры пишут со звуком в отличие от тех, что в особняке.

Здесь не видно, какого цвета ее глаза. Может, у девушки просто было слабое зрение? Но интуиция подсказывает, что линзы она носила цветные. Не зря же мне все время ее глаза казались кукольными.

Если она изменила внешность, то она вполне могла изменить цвет глаз. Только почему мне теперь кажется, что под линзами они у нее темные?..

Я уже все записи пересмотрел. С самого утра. Начиная с нашей встречи с Ариной на террасе.

Хотел посмотреть со стороны, что видела Берта, с какого момента. Когда она пришла на террасу.

Посмотрел.

Она там чуть ли не с самого начала стояла. Почему я ее сразу не заметил?

Я смотрел, как она следила за нами, вцепившись в поднос побелевшими пальцами. Ее губы подрагивали. Да блядь, она конечно все не так поняла! Мы со стороны и правда с Ари казались слишком близкими.

Раньше я никогда не задумывался над этим. Мне было похуй на чувства Ольшанского, я привык заботиться об Ари. Но...

Если бы я знал, что Берта нас видит, я точно не стал бы причинять ей боль.

Все, что было дальше, со стороны смотрелось как ебаный пиздец. Я видел, как Роберта быстро шла в кухню. Как дрожащими руками наливала сок. Как шла обратно и споткнулась о порожек.

Смотрел и не понимал, нахера. Нахера они мне сдались, эти сок с кофе? Почему мне не пришел в голову любой другой повод? Почему я не отправил Роберту искать Платонова?

С учетом того, что Платонов стоял за соседним деревом, она бы бродила по особняку не меньше часа.

Она не нарочно опрокинула сок, со стороны это хорошо было видно.

— Давай, моя девочка, — хмыкнул я и налил виски.

А когда Берта въебала меня по роже, удовлетворенно выдохнул.

Я смотрел как ее окружили Донато с Платоновым, как она потянулась за телефоном. Как потом Андрей тащил ее за локоть к особняку. Как они стояли у ее комнаты и Платонов с каменным лицом говорил ей что-то, глядя на часы.

По особняку везде установлены черно-белые камеры. Они висят высоко под потолком и следят только за перемещением персонала. Но мне и этого было достаточно, когда Роберта с Рафаэлем вышли из комнаты.

Малыш все время оглядывался и тер кулачком глаза, держась за ее руку. И тут мне не нужна была никакая озвучка.

А вот на фасаде камеры с микрофонами. Они установлены на декоративных столбах по бокам от лестницы, поэтому мне не все разговоры были слышны.

Роберту вышел провожать почти весь персонал. Я не слышал, что говорили ей другие горничные, вешавшиеся на шею. Не расслышал, что хотел от нее Черасуоло. Зато сразу догадался, кого имел в виду Луиджи, когда тот гневно выкрикнул «Ступидо» и погрозил кулаком.

А потом Роберта взяла на руки Рафаэля, повернулась лицом к лестнице и оказалась прямо перед камерами. И эти двое размазали меня в труху.

Он синьор, а я его горничная. И ты сын горничной.

Блядь, Роберта, нахуй ты меня добиваешь?

Но ничего не могу с собой поделать. Перематываю на начало запись с крыльца и запускаю по новой.

Она плакала. И carino плакал.

Я уже забыл, кому я был так нужен, чтобы по мне плакали.

— Что ты, carino, — говорю хрипло, как будто мальчик может меня слышать, — что ты, малыш. Конечно я бы с удовольствием поплакал, если бы умел. Если бы ты меня научил. Но я не умею, carino, не умею, мой дорогой. Синьор может лишь бухать.

В подтверждение двигаю ближе бокал. Размышляю несколько секунд. Отбрасываю его нахуй и дальше пью вискарь прямо из горла.

Вхожу в свою спальню, Мартита стоит возле моей кровати со стопкой чистого постельного белья. При виде нетрезвого синьора отшатывается.

Хули, я пришел за второй бутылкой. Одну допил в спальне Роберты, пока смотрел записи с камер. Это я перед ней бы отчитывался. Больше ни перед кем не собираюсь.

— Зачем ты здесь? — спрашиваю недовольно.

— Я пришла сменить вам белье, синьор, — лепечет испуганно.

Белье сменить. Которое пахнет ею. Нашим сексом. На котором еще этой ночью я ее трахал. Они тут что, совсем охуели?

— Не надо ничего менять, — говорю резко и рукой веду, прогоняя девушку, — вообще чтобы никто ко мне в спальню больше не входил, ясно?

— Да, синьор, — Мартита чуть не плачет и пулей вылетает из комнаты.

А я иду в гардеробную. Достаю стремянку.

Здесь на верхней полке в углу лежит виолончель. Достаю футляр, распаковываю. Перебрасываю через плечо и иду к ней в комнату.

Подхожу к ее кровати, сажусь возле изголовья. Ее подушка пахнет Бертой, я и отсюда всех нахуй выгнал, не дал постель поменять.

Тонко так пахнет, нежно. И мило-мило...

Упираюсь лбом, втягиваю носом ее аромат. Задерживаю дыхание, а когда выдыхаю, из груди вырываются рваные хрипы.

Блядь, я ведь сам хотел их увезти из особняка. Почему же мне сейчас так хуево?

Виолончель перекатывается, напоминает о себе гулким гудением.

Я не играл с тех пор как приехал из Сомали. Вот там и играл в последний раз.

Для нее играл. Точнее, думал, что для НЕЕ играю. Для Миланки. В итоге душу наизнанку перед сукой выворачивал. Сердце нараспашку распахивал. Которая ничего этого не ценила. Которой все это нахер не надо было.

Закрываю глаза. Перед внутренним взором встает Роберта. Она гладит меня по руке, легко касается губами щеки.

«Я так рада, что ты вернулся, Феликс! Я... скучала...»

И следом феерический прилет в табло.

«Ваш кофе, синьор!»

Открываю глаза. Почему для тебя у меня не нашлось ничего, кроме собственного члена? И несколько оговоренных заранее «Люблю»?

Откупориваю бутылку, отпиваю глоток. Сажусь перед экранной Бертой на стул. Ставлю виолончель вертикально, пикой упираюсь в пол, чтобы не скользила.

Я думал, что отвык, но движения отработаны до автоматизма.

Колени чуть расставлены, чтобы корпусу инструмента удобно было встать между ними. Левое плечо виолончели почти касается моей груди. Правая рука держит смычок.

Алкоголь срезает точность движений, но я все равно жму струну. Провожу смычком.

Звук кажется чужим, отрывистым. Нелепым.

Почему, пока она была здесь, мне ни разу не пришло в голову ей сыграть?

Пальцы сами зажимают нужные позиции на грифе, и когда я слышу мелодию, которая рождается в тишине комнаты, на загривке волоски становятся дыбом.

И между нами снова вдруг выросла стена...

Хочется отшвырнуть виолончель, кожа покрывается мурашками. Но я лишь сильнее сжимаю смычок, а пальцы продолжают скользить по грифу.