Как же мне ее уговорить?

По старой привычке, когда мне надо было с ней о чем-то договориться, но я не мог взять ее за руки, утыкаюсь лбом в ее лоб.

— Ари, — стараюсь говорить как можно ласковее, я и правда пиздец благодарен, только сейчас это уже лишнее, — Ари, дорогая, ну что ты выдумала? Ну какие нестыковки? Хочешь, я лично сниму для тебя видео, где насосы включаются и работают как часы?

Я очень убедителен, потому что там в самом деле один насос рабочий на случай аварийного подтопления. Другое дело, что он не справится, когда взрывной волной снесет одну из стенок. Но об этом точно никому не известно, потому что последнюю партию со взрывчаткой туда доставлю лично я.

— Фел, — Арина всхлипывает, обнимает меня за шею, — дай мне честное слово, что ничего такого не замышляешь.

Честное слово человека, который проебал все на свете? Да сколько угодно. Лишь бы она успокоилась и не плакала. И поскорей уехала обратно под крыло к своему мужу.

— Конечно, Ари, — беру ее за плечи, легонько сжимаю, — конечно я ничего не замышляю. Все хорошо, ты просто сейчас очень чувствительная, все принимаешь близко к сердцу. Ну, не плачь, а то мне Ольшанский бошку оторвет.

Вытираю ей щеки и внезапно чувствую как шею и затылок прожигает огнем. А Арина недоуменно смотрит мне за спину.

Оборачиваюсь и натыкаюсь на застывший взгляд огромных распахнутых глаз Роберты, кажущихся растекшимися каплями акварели на побелевшем лице.

— Принеси синьоре Ольшанской сок, а мне кофе, Берта, — говорю и поворачиваюсь обратно к Арине.

*Герои книги «Влюби меня в себя» на профиле Дина Ареева

Милана

Лучше бы я их не видела. Лучше бы я временно ослепла.

Почему Фортунато не отослал меня на целый день сортировать одежду в прачечную? Или я сама бы ушла на кухню к Черасуоло. Собиралась же. Зачем вышла на террасу?

Получила, «донна» Милана?

Жаль, Платонов не видел, как тебя взяли за загривок, сунули носом в свою же собственную лужу и хорошенько повозили носом.

Чтобы впредь неповадно было.

Иду в кухню, не разбирая дороги. Ноги подламываются, хотя я на низких каблуках как обычно.

Он все понял, все. Понял, что я видела.

Как он ей обрадовался! Растекся от счастья. Я тогда без него за неделю чуть не умерла, а он на меня едва глянул.

Я ему сразу кучу оправданий придумала. Что он просто не хотел при всех ничего демонстрировать. Зато ночью оторваться не мог.

Я тату по специальной технологии гримировала, водостойкой тоналкой, которую в интернете заказала. Да, она постепенно стирается, но на полночи ее хватает. Особенно если не присматриваться.

Только Феликс не присматривался, ему не до того было.

Мы впервые после брачной ночи без защиты были. Он с ума сходил. Я же чувствовала, насытиться не мог. Потом еле-еле держалась, чтобы не уснуть.

Все последние дни постоянно на себе его взгляд ловила. Протяжный, задумчивый.

Сегодня он позвал меня на свидание, оставил карту, чтобы я платье купила. И я как дура обрадовалась, загадала, что если он признается в чувствах или предложит встречаться, на все соглашусь.

А потом расскажу ему правду.

Но стоило ей приехать, и все рухнуло. Как будто между нами ничего не было.

Как замки из песка. Почему в такие моменты на ум приходит всякая банальщина?

Но ничего не могу с собой поделать. В уме то и дело возникают сравнения с песчаными конструкциями, которые рассыпаются от одного движения туфельки синьоры Ольшанской.

И почему тебе дома не сидится? Тебе же рожать скоро! Ты же мужа любишь! Почему ты его мучишь? Почему ты его никак не отпустишь?

Перед глазами против воли всплывают увиденные кадры. Как Феликс осторожно прижимается лбом к ее лбу. Как при этом бережно держит руки у ее талии, не касаясь, но защищая.

Разве так делают, когда не любят?

Она обнимает его за шею. В ушах звучит это ее тягучее «Фе-е-ееел!»

Мужские руки обнимают чужие плечи, вытирают чужие заплаканные щеки. Руки, которые ночью ласкали мое тело, которые я привыкла считать своими.

И лицо Феликса, когда он обернулся, его выражение было ласковым и нежным. А при виде меня оно словно стекло вниз.

«Принеси синьоре Ольшанской сок, а мне кофе, Берта», — как кнутом отхлестал и отвернулся.

На автомате наливаю в высокий стакан сок, ставлю на поднос. Забираю из кофемашины чашку с кофе. В ушах гулко отдает биение сердца как церковный колокол.

Меня отбросило в ту же точку, из которой я долго и мучительно выбиралась больше трех лет. С того самого дня, как я впервые увидела Феликса с Ариной в день крестин Кати под сводами Палатинской капеллы.

Ничего не изменилось, как я себя ни обманывала. Лишь одни иллюзии сменились другими. Я думала, что иду вперед, а сама все это время топталась на месте.

И никто мне не виноват, никто.

Костя говорил «Беги», а я опять его не послушала.

Наивная тупая Роберта искренне верила, что блистательный дон Ди Стефано переспит с ней, своим большим членом дотянется до ее богатого внутреннего мира. Впечатлится, влюбится и забудет о своей безответной любви к Арине Ольшанской.

Почему вместо того, чтобы дико хохотать, мне хочется швырнуть в них подносом и разреветься? Это же правда очень смешно.

Когда подхожу к террасе, они стоят возле столика. Хоть не в обнимку, видимо, Арина вспомнила, что она замужем.

Подхожу, молча опускаю на стол поднос. Но когда ставлю перед Ариной стакан, рука предательски вздрагивает, и он опрокидывается.

Сок проливается на стол, часть попадает на платье Ольшанской. Поднимаю глаза, кусаю щеку изнутри.

— Роберта, в чем дело? Сейчас же извинись, — звучит жесткий требовательный голос.

Я молчу, смотрю в глаза Арине. Она поднимает голову, впивается ответным взглядом.

— Я не слышу, Роберта! — он поворачивается к не сводящей с меня глаз Ольшанской. — Арина, она не хотела...

— Конечно, я не хотела, — говорю мягко обманчивым тоном, — тем более, что синьора беременная. Хотя довольно мерзко наблюдать, как кому-то доставляет удовольствие держать на коротком поводке того, кто сам не может освободиться. Не правда ли, синьора? И каждый раз дергать этот поводок, чтобы проверить, не сорвался ли он, по-прежнему ли предан. Что касается того, чего бы я действительно хотела...

Беру чашку с кофе, подхожу к Феликсу.

— Ваш кофе, синьор!

И хлестким движением выливаю его на идеально сидящий костюм.

Серые глаза вспыхивают сначала непониманием, затем в них отражается шок, сменяющийся гневом.

— Ты в своем уме, Берта?

Он стоит, разведя руки в стороны, смотрит исподлобья. Арина наклоняет голову, смотрит с интересом. И спрашивает негромко по-русски:

— Фел, ты что, спишь со своей горничной?

— Уже нет, — цедит Феликс, как сплевывает. Это звучит как пощечина, и я тут же ее возвращаю.

Размахиваюсь и влепляю со всей силы, вложив в нее всю свою прошлую убитую любовь. И новую воскресшую. И все свои надежды. Конечно, глупые и идиотские, разве я этого не вижу?

Ладонь обжигает от удара о поросшую колючей щетиной мужскую щеку. Феликс с некоторых пор стал бриться вечером после душа. Перед сексом.

Об окончании которого только что сообщил мне при Ольшанской.

Он перехватывает обе руки возле запястий. Сжимает больно, как стальные клещи давят. В серых глазах полыхает бешеная ярость.

— Что. Ты. Себе. Позволяешь? — каждое слово проговаривает сквозь зубы.

Еле сдерживаюсь, чтобы не начать извиваться и просить, чтобы отпустил. Мне правда больно, даже Ольшанская смотрит с тревогой.

— А что ты мне сделаешь? — заставляю выговорить сипло, глаза заволакивает пеленой. Из груди вырывается сдавленный смешок. — Хотя о чем это я? Совсем забыла. Ты же дон. Можно в подвал, можно в бетон. Верно, дон Ди Стефано? А так не хотел... Зато теперь ты точная копия своего отца. Такое же чудовище как Винченцо.