— Замолчи! — он берет меня за шею, и Арина вскрикивает.

— Фел, перестань! Отпусти ее!

Изгибаюсь и смотрю прямо в горящие безумным огнем глаза дикаря.

— Есть один беспроигрышный вариант, дон Ди Стефано. Можно еще запаковать в мешок и сбросить акулам. Говорят, у африканских берегов они самые прожорливые.

— Хватит! Я все о тебе знаю, — рычит мне в лицо Феликс. — Бригитта Ланге рассказала много интересного. Донато!

Донато выступает будто из воздуха. Хотя он наверняка уже давно торчит рядом.

— Отведи синьорину Роберту и запри в ее комнате.

Феликс разжимает тиски, отпуская мои руки на свободу, и я не падаю только усилием воли. Донато подходит ближе с таким видом, что мне его жаль. Он не знает, что делать, выкручивать мне руки, или просто сопровождать.

— Синьор, — он показывает на залитый кофе костюм Феликса. Да, его босс явно не в том виде, чтобы показываться в офисе.

Феликс глубоко и надсадно дышит, хватает со стола салфетку, вытирает руки, шею. До лица я не достала.

— Поехали, Арина, я в офисе переоденусь, — бросает он и ни на кого не глядя размашисто шагает к воротам. Ольшанская молча следует за ним, скользнув по мне как будто сочувствующим взглядом.

Чихать я хотела на ее сочувствие.

— Синьорина, вы не доставите мне проблем? — спрашивает Донато.

Пожимаю плечами, поворачиваюсь, чтобы идти к дому.

— Синьорина сама по себе одна сплошная проблема, Донато. К моему большому сожалению, — слышу за спиной голос. И у меня немного отлегает от сердца.

Платонов выступает из тени деревьев, полностью оправдывая свое назначение.

— Что ты имеешь в виду, Омбра? — непонимающе косится Донато.

Андрей смотрит на меня в упор, словно пытается что-то передать мне взглядом. Понять бы, что...

— Только то, что сказал, ни больше, ни меньше. Даже не столько сама синьорина, сколько ее малолетний сын, малыш Рафаэль, — он подходит к Донато, не сводя с меня глаз, кладет ему руку на плечо. — Как ты считаешь, мой друг, что прямо сейчас собирается делать синьорина? Зачем она потянулась в карман?

Они вместе смотрят на мою руку в кармане фартука, и я тоже опускаю глаза вниз.

Я ничего не собиралась делать, правда. Мне бы себя по кускам собрать и не разреветься.

Но под пристальным сверлящим взглядом омбры Платонова моя рука нащупывает в кармане телефон и непроизвольно его сжимает.

— Не знаю, — завороженно смотрит на карман Донато так, словно у меня там змея. Он готов наброситься на меня, но его удерживает за плечо крепкая рука Андрея. — А зачем?

— А затем, что синьорина сейчас будет звонить...

— В службу по защите несовершеннолетних, — продолжаю твердо. Я поняла, что хочет сказать Андрей, поняла! — А затем в полицию. О том, что меня, свободную гражданку Европейского Союза, насильно удерживают в особняке дона Ди Стефано с больным ребенком. Ты ведь собираешься запереть меня вместе с моим сыном, Донато? Твой дон, кстати, забыл уточнить, на каком основании.

— Но ведь синьор приказал... — начинает Донато уже не так уверенно, когда его перебивает Платонов, удовлетворенно зыркая в мою сторону.

— Синьор может приказать тебе, потому что ты на него работаешь. Он может приказать мне. Только синьорина уволилась больше трех недель назад, — он кладет другую руку на другое плечо совершенно сбитого с толку Донато. — И приказ об ее увольнении подписал лично синьор Спинелли. Ты можешь проверить. Синьорина Роберта находится в особняке исключительно по своему желанию. А ты можешь создать своему синьору очень большие проблемы. Его могут обвинить в похищении малолетнего сына Роберты Ланге. Маленького больного мальчика. Я ничего не путаю, синьорина Роберта?

— Абсолютно, синьор Платонов, — киваю, внутри холодея от того, что у меня кажется появился шанс. — Я допустила непростительную ошибку, оставшись в этом доме. И теперь хочу ее исправить. Вы отвезете меня на железнодорожный вокзал, синьор Андрей?

Платонов вскидывает руку, смотрит на часы. Донато тоже на них смотрит, даже не пытаясь скрыть сожаление.

— Паром из Мессины в Калабрию ходит примерно каждый час. Я бы выехал минут через сорок. Вам хватит, чтобы собраться?

— Более, чем.

— Тогда я вас провожу, — он отставляет Донато с дороги, берет меня за локоть и буквально тащит к особняку.

— Подождите, но что я скажу дону Феликсу? — кричит вдогонку Донато.

— Я сам перед ним отчитаюсь, — не оборачиваясь, отвечает Платонов. И уже мне: — Живее переставляйте ноги, донна Милана, пока парень не пришел в себя и не побежал звонить своему дону.

Я вздрагиваю. Донато может нас слышать, хоть мы отошли достаточно далеко.

— Думаете, он не позвонит Феликсу? — с трудом заставляю себя произнести его имя.

Не думала, что может быть больнее, чем было. Оказывается, может.

— Конечно позвонит, — кивает Андрей, — но его синьор забыл дома телефон. Он там где-то трезвонит на террасе. Пока спохватятся, отдадут водителю, пока он отвезет, вы уже покинете пределы Сицилии. Я же правильно понял, что мне нужно связаться с Авериными?

— Да, правильно, — киваю, хлюпая носом. — Мне больше некуда идти.

Пусть лучше он. Не представляю, что сейчас все это расскажу Косте. Лучше потом. Я потом все от него выслушаю, но только не сейчас.

Сейчас я хочу оказаться как можно дальше от всего, что напоминает о доне Феликсе Ди Стефано. Я сказала правду, он стал таким же как его отец.

Перед дверью моей комнаты останавливаемся. Поворачиваюсь к Платонову.

— Андрей, вам ничего не будет за то, что вы мне помогаете?

Он меня останавливает.

— Милана, я очень сожалею, что не вмешался раньше. Сцена действительно была некрасивой. Но я по-прежнему утверждаю, что вы ошибаетесь и все не так, как кажется со стороны.

Горько усмехаюсь. Он защищает Арину. Но я ее и не обвиняю, мне нет дела до Ольшанской, правда. Если Феликсу нравится быть ее вечным рыцарем, это его выбор.

Я больше не хочу униженно выпрашивать для себя хоть немного места в его сердце. Даже если в его постели это место для меня нашлось.

— Это не имеет никакого значения, Андрей. Я все равно хочу уехать, — отвечаю ровно. — Я постараюсь уложиться в сорок минут. А вы, будьте добры, позовите Раэля. Он наверняка в оранжерее у Антонио. И наверняка вымазался как поросенок.

Проводить нас вышел почти весь персонал. Никто кроме Андрея и Донато не видел сцены на террасе. Но многие видели, как их дон садился в машину приезжей синьоры в костюме, залитом кофе. И что от него волнами расходились ярость и бешенство, тоже видели.

Так что сопоставить с этим мой отъезд труда ни у кого не составило.

И все равно меня провожают тепло. Мартита с Франческой плачут, не скрываясь.

— Ты хоть напиши, как устроилась! — раз за разом повторяет Мартита, утирая слезы. Приходится обещать ей, что напишу.

— Эх, детка, зря ты уезжаешь, зря, — качает головой Луиджи.

Я его обнимаю.

— Ничего не поделать, синьор Спинелли. Значит, не судьба.

Он качает головой и сердито грозит кулаком.

— Какая судьба? Он просто ступидо! Упрямый ступидо!

Я обнимаю старого Антонио и беру с него обещание, что он не будет забывать пить свои таблетки от давления. Прощаемся с Фортунато, а затем меня едва не душит в объятиях Черасуоле.

— Моя дорогая, моя драгоценная синьорина Роберта! Ты обещала показать, как ты делаешь эти фантастические голубки, я так и не запомнил пропорции.

— Голубцы, — поправляю, улыбаясь сквозь слезы. — И нет там пропорций, я на глаз делала.

— Все равно не запомнил, — отмахивается Черасуоло, — и вот теперь уезжаешь, бросаешь меня на произвол судьбы...

Платонов от машины подает знак, что пора. Я беру на руки Рафаэля, окидываю прощальным взглядом особняк.

Вот и все. И двух месяцев не прошло с тех пор, как я переступила через его порог. Я ухожу проигравшей, никакой донны Миланы из меня не вышло. Потому что нельзя насильно заставить любить. Особенно одного дикаря...