Я вздрогнула от его тона. Это было так неожиданно и непостижимо, что я почувствовала, как изнутри поднимается паника.

— Что это? — спросила я, стараясь удержать голос ровным. — Объясни, Леомир! Что это значит?

Он ответил не сразу. Его лицо выражало такую смесь ужаса и отчаяния, что я замерла, забыв о своём собственном страхе. Он смотрел на мои руки, словно видел там конец света. Наконец он поднял взгляд, полный непередаваемой тоски.

— Ведьма не может быть истинной парой инквизитора, — прошептал он. — Человек не может быть истинной парой Дракона!

Я удивилась, потому что ничего не поняла.

— Истинная пара? — переспросила, едва дыша. — Я???

Леомир сидел в своём кабинете, глядя в окно, за которым мерцал багровый закат. Боль пульсировала в висках, а внутри бушевал вихрь противоречий, который он не мог унять. Его клятвы, долг перед орденом, его ненависть к ведьмам — всё это рушилось под тяжестью одного неоспоримого факта: Елена — его истинная пара. Она. Ведьма…

Он опустил голову на руки, сцепив пальцы, как будто это могло удержать его разум от окончательного крушения. В груди нарастало невыносимое давление, сжимая ребра и омрачая душу.

«Как это возможно?» — в который раз задал он себе вопрос, но ответ упорно не находился. Его нутро разрывали два зверя: один — взывающий к ней, требующий прикосновений, её взгляда, её дыхания рядом, а другой — вечно осуждающий, напоминающий о каждом преступлении ведьм, об уничтоженных семьях, о боли, которую они принесли этому миру, и о том, что он дал обет…

Да, Елена другая, он уже убедился в этом. Она не из тех, кого он ненавидел всю жизнь. Но… как он в принципе может иметь истинную пару, если его долг — безбрачие? Впрочем, высшие силы не церемонятся с правилами мира людей и драконов…

Леомир поднялся, ощущая, что сил почти не осталось. Слишком много эмоций, слишком много вопросов. Он не мог оставаться здесь. Ему было нужно пространство, чтобы дышать, чтобы думать.

Накинув плащ, он вышел из кабинета, игнорируя встречных слуг. Их шепот оставался где-то за гранью его восприятия. Он не слышал ничего, кроме грохота собственного сердца, которое билось с яростью, проклиная его слабость.

Лошадь уже ждала у входа. Он вскочил в седло, и, не оглядываясь, помчался прочь от поместья. Ему нужно было убежать, пусть и ненадолго. Убежать от неё, от себя, от осознания, что он обречён.

В лесу, где ветви сгибались от порывов ветра, он наконец остановился. Соскочил с лошади, бросил поводья на землю и упал на колени, срывая с груди медальон ордена.

— Почему? — его голос прозвучал хрипло, едва слышно.

Он склонился над землёй, сжав руки в кулаки, а дракон внутри тоскливо зарычал…

Связь между мной и Леомиром — невидимая, но острая и живая — вдруг натянулась до предела. В груди запульсировала боль — отчаянная, безумная, исполненная горечи… Ошеломленная этим шквалом, я замерла. Это не моё. Это его. Его страдания, его мучения, его ярость и отчаяние. Всё это текло ко мне, накрывая волной, от которой невозможно было укрыться.

Ему настолько противная наша связь?

Мне стало тоже больно. И тоскливо. Ощутила себя камнем на шее утопленника…

Я сидела у окна своей комнаты, смотря на серое небо, которое так отчётливо отражало моё состояние. В висках гудело, сердце колотилось так, будто хотело разорвать грудь. Я обхватила себя руками, словно это могло защитить от той боли, которая исходила от Леомира и от моей собственной. Где он? Что с ним? Почему всё это ощущается так остро?

Внизу в это время раздавались громкие всхлипы. Селина. Она опять устроила свою демонстрацию страданий, надеясь привлечь его внимание. Уже третий день её рыдания эхом разносились по поместью, раздражая всех до невозможности.

Я устало закрыла глаза. И всё же мне было интересно, сколько ещё Селина выдержит, прежде чем поймёт, что её показное страдание ничего не изменит.

Ответ не заставил себя ждать. В полдень следующего дня она устроила целое представление на крыльце. В одной руке — носовой платок, в другой — изящный сундук с личными вещами. Она громко объявила, что больше не намерена терпеть подобное унижение и что она обязательно добьется справедливости…. Слуги столпились у окон, наблюдая, как карета увозит её прочь.

— Вот и всё, — прошептала я, глядя в окно. Но легче не стало.

Селина могла устроить серьезные неприятности, но сейчас, во свете того, что творилось между мной и Леомиром, даже это казалось туманным и не сильно значащим…

Казалось, что весь этот мир сжался до одного ощущения — боли. Она была не моей, но так глубоко проросла во мне, что я уже не могла понять, где заканчивается чужое и начинается моё. Связь с Леомиром не давала мне покоя. Его мучения отражались во мне, как в зеркале, и каждый раз, когда я пыталась отвлечься, они захлёстывали новой волной.

Я решила действовать. Сложила старую ткань, набила её песком и повесила эту самодельную «боксерскую грушу» в углу тренировочной комнаты. Это было лучшее, что я могла придумать. Каждое утро я приходила сюда и часами била по этой импровизированной груше, вкладывая в удары всё, что не могла выразить словами: злость, отчаяние, страх, растерянность. Костяшки болели, но это было лучше, чем сидеть без дела и тонуть в чужих страданиях.

Так прошла неделя.

В какой-то момент я начала замечать, что символ на моей руке становится всё более ярким и обретает прежнюю силу. Это должно было радовать, но почему-то доставляло уныние. Как будто я чувствовала, что это знак нашего с Леомиром разобщения…

В какой-то день я шокировано заметила, что магические нити связи между нами потускнели. Они больше не пульсировали той мощью, что раньше, а это вызвало новый поток вопросов. Почему так происходит? Что изменилось?

Господи, может Леомир решил вообще не возвращаться???

И я приняла непростое решение.

Моё присутствие здесь только ухудшает ситуацию. Я мешаю ему, я разрушаю его жизнь. Он мучается из-за меня. Если я уйду, ему станет легче. И я тоже обрету свободу. Свободу, которая неожиданным образом больше не была ценной для меня, но… иного выхода просто не было.

С этой мыслью я села за стол, взяла перо и начала писать.

Письмо получилось коротким, но весомым.

Когда письмо было закончено, я запечатала его и глубоко вздохнула. Моё решение было принято. Я должна уйти.

"Леомир,

Я ухожу, потому что не хочу быть причиной твоих страданий. Ты заслуживаешь покоя, которого я не могу тебе дать. Я не прошу прощения, но хочу, чтобы ты знал: я желаю тебе счастья. Пусть оно найдёт тебя непременно…

Елена."

Перечитала эти строки в последний раз, прежде чем запечатать письмо. Глупая сентиментальность! Никогда не думала, что опущусь до такого, но… опустилась, и с этим ничего не поделать.

Рука дрожала, и перо несколько раз чуть не выпало из пальцев. Каждое слово давалось с трудом, как будто я вырывала их из самого сердца. Но другого пути не было.

Положив письмо на стол, я задержала взгляд на нём ещё несколько мгновений. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь слабым скрипом досок под моими ногами. Сердце билось глухо и тяжело, как перед прыжком в пропасть.

Когда я вышла из поместья, утренний воздух показался ледяным. Карета ждала у ворот, слуги с любопытством поглядывали в мою сторону, но никто ничего не спросил. Я поднялась в экипаж, бросив последний взгляд на дом. Там, за этими стенами, остались мои чувства, моя боль и тот, кого я, как теперь понимала, никогда не смогу забыть.

Я ушла не с пустыми руками. Начинать новую жизнь нужно хоть с какими-то средствами. Будучи полностью уверенной, что Леомир не был бы против, я взяла мешочек с серебряными монетами, который небрежно лежал в открытом ящике его стола. Как будто он намеренно оставил его для меня…