– Заходи, – сказала она и шагнула вперед.

Мурасаки прошел через ворота. В нескольких шагах от ворот вниз уходил крутой склон. Внизу лежал парк. Мурасаки смотрел на него с легким недоумением. Он знал его. Это была копия их парка. Вот центральная аллея, вот игровые автоматы, вон там должна быть детская площадка… а вон на той аллее, которую нельзя было увидеть целиком, должна быть поляна с печатью. Интересно.

Мурасаки посмотрел на Эвелину.

– Я думаю, что знаю, куда мне идти дальше.

– Налево или направо? – ехидно спросила Эвелина.

– Налево, по третьей аллее от центральной, – ответил Мурасаки без запинки.

– Что ж, надеюсь, не заблудишься, – фыркнула Эвелина.

Мурасаки собрался спуститься вниз, но Эвелина схватила его за рукав.

– Стой. Ты же хочешь выйти отсюда?

Мурасаки кивнул.

Эвелина подвела его к воротам.

– Приложи ладони.

Мурасаки сделал, что она просила и на мгновение ему показалось, как по ним пробежал легкий ток. Хм, интересная система ключей.

Когда Эвелина ушла и ворота закрылись, Мурасаки спустился вниз.

Здесь было тихо и безлюдно. Мурасаки никогда не видел Университетский парк таким пустым. Здесь же он не увидел никого, кроме Эвелины. Странно, очень странно. Пока они шли с Эвелиной, он заметил светящиеся окна в корпусах и силуэты в них, но ни голосов, ни запахов, никаких следов присутствия… странно. Здесь же, в самом парке, наверное, так и должно было быть. Не напрасно же его называют Закрытым. Наверное, сюда вообще не пускают студентов, чтобы уберечь печать. Но Сигма же к ней попала! Мурасаки усмехнулся. Судя по разговору с Эвелиной, Сигму вообще мало волновало, что здесь можно, а что нельзя, куда студентов пускают, а куда нет. И жаловалась декану. Мурасаки покачал головой. Для них это было бы немыслимо – жаловаться декану. До чего же ее довела Эвелина, если Сигма пошла жаловаться декану?

Он шел по дорожкам, уверенно сворачивая в нужном направлении. Деревья здесь были другими. Но заросли кустов оказались там, где и должны были. И дорожка между ними – тоже. Он ступил на нее, прошел насквозь и оказался на поляне. Здесь все было точно так, как у Второй Печати. Но на этот раз Мурасаки не торопился входить. Он остановился. Замер. Попробовал впитать в себя все ощущения. Но нет. Никакого напряжения. Никакого противоестественного давления. Ничего такого. Это пространство для него ничем не отличалось от всех других мест.

Мурасаки подошел к печати. А вот печать была другой. Ее поверхность была другой. Никаких трещин и царапин. Диск блестел. Вот только он был не прозрачным, а молочно-белым. Сгустившийся до предела туман, спрятанный за тоненьким стеклом. Мурасаки склонился над печатью, пытаясь понять, была ли эта белая масса сплошной и однородной, как чернота на другой печати, или же это действительно клубился дым. Увы, понять не получалось никак. То ему казалось, что диск изнутри равномерно залит молочного цвета краской, то ему казалось, что в ней проступают разводы и прорехи, как в облаках на небе. Возможно, дело было в том, что Мурасаки всматривался до рези в глазах, забывая моргать. И все-таки он забылся, протянул руку и тут же отлетел на несколько шагов назад. Эта печать отталкивала его сильнее? Или он потерял концентрацию? Или здесь просто другая сила тяготения?

Мурасаки снова подошел к печати, осмотрелся. Что ж, он пришел сюда работать – значит, надо работать. Информационное поле само себя не считает. На этот раз он выбрал для ориентира даты и время – благо теперь он их знал абсолютно точно. И действительно – оба события оказались на тех же временных отрезках. С точностью до секунды. Как так получилось у кураторов – было понятно, они координировали действия. Но как так получилось у них с Сигмой? Мурасаки улыбнулся. И после этого Марина будет убеждать его, что у Сигмы был роман с каким-то там Айном? Что за глупости!

Он снял оба слепка информационного поля, в мельчайших подробностях. Его вычислительной системе будет чем заняться ближайшие дни. Хорошо бы дни, а не недели, потому что времени, кажется, все меньше – у них всех. Счет пока еще идет не на часы и даже не на дни. Но кто знает, когда ситуация изменится? Мурасаки вздохнул и сел на скамейку. Да уж, ситуация из тех, которые нарочно не придумаешь. Отчасти Эвелина и права – они с Сигмой приложили руки к тому, чтобы создать эту проблему. Но и он был прав – если бы их не разлучили, ничего этого не случилось бы. Они с Сигмой, возможно, периодически ломали бы голову над тем, что это за странная конструкция на поляне. Но вряд ли в первом филиале нашлись бы студенты, которые задавались бы тем же вопросом в то же самое время.

Мурасаки понимал, что должен уйти отсюда, но не уходил. Не то, чтобы ему здесь нравилось. Но у него было чувство, что он упускает что-то важное. Нужное. Что? Он побывал у каждой печати. Снял информацию о том, как они с Сигмой реконструировали их, как потом кураторы опять пытались их запечатать. Вроде все? Да, но…

Мурасаки прикусил губу. Какой же он идиот! Не придурок даже, а настоящий идиот! Ведь прямо здесь и сейчас он может узнать гораздо больше. Когда появились печати. Как их запечатывали в самый первый раз. Или, возможно, они с Сигмой не первые, кто пытались реконструировать печати?

Почему эти вопросы он не задал себе раньше – у второй печати? Ладно, хорошо, что додумался хотя бы сейчас. А то бы ушел, не забрав с собой самую важную информацию. Потому что если подумать, для него тот самый первый раз и вообще – создание печатей были гораздо важнее и могли помочь намного лучше, чем то, что они делали с Сигмой на чистой интуиции.

До этой информации Мурасаки добирался долго. Пробираться наощупь сквозь тьму времен – вот как он назвал это про себя. Чем дальше он уходил вниз по координате времени, тем легче становилось, тем мнее плотным делалось информационное поле. И наконец Мурасаки оказался в той точке, когда возникла печать. Вокруг не было ничего – а потом возник фонтан, разделившийся на несколько частей. И на месте его появления образовалась печать. Значит, вот как это было, думал Мурасаки, запоминая увиденное. Они пришли сюда и замуровали за собой вход. А потом появилась Академия. Но намного, намного позже. Мурасаки запомнил цифровые следы тех, кто создал печать и, наконец, вернулся в реальность.

Мышцы затекли и болели, как от долгой работы. Мурасаки поднялся и потянулся. Было около полудня, когда он пришел в этот филиал. Сейчас же, судя по небу, вечер грозил перерасти в ночь. Что ж, он сделал большую работу – стоит ли удивляться, что она заняла много времени?

Мурасаки заставил себя наклониться, помахать руками и ногами и даже несколько раз присесть, чтобы избавиться от скованности в теле. Наконец оно опять стало послушным и живым. Можно было возвращаться. Он вышел за ворота Закрытого сада и обернулся. Какой же он придурок! Это же огромная база данных! Когда-нибудь она наверняка ему пригодится. А если и нет, то Высшие свои знания за плечами не носят. Он вернулся и записал ее всю.

Мурасаки шел по дороге к корпусам и снова не видел ни одного человека. Даже странно. Где все студенты? Они вообще здесь есть? У них уже закончились занятия? Или они не выходят на улицу? Может быть, им запрещено? Это было чистой воды любопытство, ничего более, но оно зудело комаром в мозгах. Мурасаки снова свернул к главному входу и оказался перед кабинетом Эвелины. Постучал. И вошел.

Эвелина посмотрела на него с приветливым удивлением.

– Я думала, ты давно закончил свои дела и ушел.

– Нет, я закончил их только что, – сказал Мурасаки. – Потребовался целый день.

– Целых два дня, – мягко поправила Эвелина. – Ты что, спал прямо там, в саду?

– Я не спал, – ответил Мурасаки. – Знаете, Высшим это не обязательно делать каждую ночь.

Эвелина рассмеялась, как будто он удачно пошутил, а не попытался ее уколоть.

– И как, тебя можно поздравить с успехом? – спросила Эвелина.

– Я собрал много полезной информации, – кивнул Мурасаки. – Надеюсь, она приведет к успеху… всех нас.