То я не вправе вести себя как одна из тех тупых и бездушных рыб, из которых льет фонтан во дворе.

Я медленно опустил руки и обнял её в ответ. Осторожно, неуверенно, потому что не помнил, когда в последний раз вообще кого‑то обнимал. В прошлой жизни я был не из тех, кто разбрасывается объятиями. Но… сейчас ведь у меня новая жизнь…

– Дурёха, – сказал я негромко. – Хватит реветь, все ведь теперь хорошо. Я здесь.

Она только сильнее прижалась, и я почувствовал, как её всхлипы постепенно стихают.

Мы просто стояли так, в тишине маленькой детской комнаты, пока за окном шелестели листья духовных яблонь, а где‑то вдалеке журчал фонтан.

Мы так и стояли, не знаю сколько. Может две минуты, а может десять. Время будто замедлилось и перестало иметь значение.

Её всхлипы постепенно стихли, дыхание выровнялось. Сестра ещё какое‑то время просто прижималась ко мне, словно проверяя, что я настоящий, что не исчезну, стоит ей разжать руки.

Наконец Эмма отстранилась. Шмыгнула носом и вытерла глаза рукавом, размазав по щеке чернильное пятнышко. Видимо, измазалась, когда писала.

– Извини, – пробормотала она, отводя взгляд. – Я обычно не…

– Забудь, – я махнул рукой и огляделся в поисках, куда бы сесть.

Она села на ближайшее кресло, а я устроился на краю её кровати, застеленной светлым покрывалом с вышитыми цветами. Только сейчас заметил, какая у неё уютная комната: рисунки на стенах, корзинка с лентами на комоде, стопка книг на полке. Всё очень… девчачье. И очень одинокое.

Пока она приходила в себя, я вспомнил про яблоко.

Второе, которое я машинально сорвал с ветки и сунул в карман. Достал его и протянул сестре.

– Держи.

Эмма подняла глаза, в которых ещё блестели непросохшие слёзы, и её губы дрогнули в улыбке. Она взяла яблоко, повертела в руках, разглядывая золотистые прожилки на красной кожице.

– Спасибо.

– Вот, – я оперся о спинку кровати с видом человека, выполнившего важную миссию. – Считай, что я закрыл перед тобой долг за то яблоко, которое ты мне подарила на рынке. Пару недель назад, помнишь?

Слова вылетели сами собой, и только потом я осознал, что именно сказал. Долг. Закрыл долг. Ёшкин кот, я что, начинаю рассуждать как Амелия с её сектантской одержимостью «раздачей добродетелей»? Или как Игнис, который готов был учить алхимии за миску ухи, потому что «долг есть долг»?

Нет, серьёзно, это заразно что ли? Пожил в этом мире пару месяцев и уже начал мыслить категориями долгов и обязательств, совсем как местный практик.

Эмма тем временем склонила голову набок, и в её глазах мелькнуло что‑то лукавое.

– Брат, – сказала она тоном маленького адвоката, уличившего оппонента в логической ошибке, – ты угощаешь меня яблоком из нашего сада. Оно и так уже принадлежит нам. Разве можно считать это возвратом долга?

Я открыл рот и закрыл.

Девятилетняя пигалица только что меня переиграла. Причём красиво, в одно касание. С безупречной логикой и убийственной детской непосредственностью.

Но что‑то в её словах зацепилось за внутренние струны и отозвалось приятным теплом. Она сказала «нашем саду». Не «моём», не «дядином». Нашем, то есть и моём тоже.

– Ладно, – я поднял руки в шутливой капитуляции, – признаю поражение. Твоя взяла, мелкая.

Мы оба рассмеялись. Негромко, чтобы не привлекать внимания, но искренне. Эмма захрустела яблоком, а я принялся жевать остатки своего огрызка, и в какой‑то момент мне показалось, что всё правильно. Что так и должно быть: брат и сестра сидят в комнате, едят яблоки и смеются над глупыми шутками.

Хорошее ощущение, жаль, что редкое.

Когда смех стих, я поднялся с кресла и прошёлся по комнате, разминая ноги и заодно осматриваясь.

– Чем ты тут занималась, когда я залез в окно?

Рисунки на стенах оказались детскими пейзажами: река, холмы, дом с садом. Ничего особенного по технике, но старательно, с душой. А ещё было несколько семейных портретов, которые привлекли моё внимание. На них были улыбающиеся девочка, мальчик чуть постарше, видимо я, а также мужчина и женщина. Все они были нарисованы с особой старательностью, хотя пропорции были далеки от идеала.

Это наши родители?

– Писала тебе письмо, – голос Эммы донёсся из‑за спины.

Я обернулся, удивлённый.

Значит, я ошибся. Когда наблюдал за ней с дерева, решил, что она делает домашнее задание или рисует. А она, оказывается, писала письмо.

Подошёл к её столу и заметил стопку исписанных листов рядом с чернильницей. Внушительная стопка, между прочим. Страниц двадцать, если не больше, исписанных аккуратным детским почерком.

– Это всё мне? – я потянулся к бумагам. – Похоже на целый роман…

Но не успел я коснуться верхнего листа, как Эмма вдруг вскочила с кресла, будто подброшенная пружиной. В два прыжка она оказалась у стола, выхватила стопку у меня из‑под носа и спрятала за спину.

Её щёки полыхали.

– Это… это уже неважно, – выпалила она, прижимая письмо к себе. – Ты же пришёл. Зачем тебе читать?

Я приподнял бровь.

Хм… Что такого могла написать девятилетняя девочка своему старшему брату, что она теперь краснеет как помидор и отказывается показывать?

Часть меня хотела настоять, ибо любопытство, грызло изнутри, как голодная мышь зерно в амбаре, требуя узнать, что там, в этих страницах. Какие мысли, какие чувства, какие детали жизни в этом доме, которые могли бы пригодиться…

Но другая половина, что недавно обнималась с плачущей сестрой, решила отступить.

– Ладно, – я пожал плечами, делая шаг назад. – Как хочешь.

Эмма облегчённо выдохнула и быстро запихнула листы в ящик стола.

Я снова сел на кровать, давая ей время успокоиться. А потом спросил:

– Как у тебя вообще дела? Всё в порядке? Ну, не считая этого домашнего ареста?

Лицо Эммы изменилось. Улыбка, что до этого играла на губах, погасла, уступив место чему‑то серьёзному и взрослому. Слишком взрослому для девятилетней девочки.

– Дядя перестал меня бить, – сказала она тихо.

Я внимательно посмотрел на неё. И только сейчас заметил то, что должен был увидеть сразу. На её руках не было синяков. Ни на лице, ни на шее. В прошлые разы, когда мы виделись на рынке, я замечал следы побоев, пусть и старался на них не пялиться. А теперь кожа сестрёнки была чистой.

– Хорошая новость, – сказал я. – Он что, испугался?

Может, мои угрозы всё‑таки подействовали? Когда столкнулся с дядей в школе культивации, я дал ему понять, что не потерплю такого обращения с Эммой. Хотя, это странно, что он послушался бесправного подростка.

Эмма покачала головой.

– Нет. Не из‑за тебя, – она помолчала, будто собираясь с духом. – Моя родословная начала пробуждаться.

Я застыл.

– Родословная?

– Да. Как‑то вечером дядя снова собирался меня… – она не договорила, но смысл был ясен. – Но когда он замахнулся, я вдруг покрылась огнём. Просто раз, и всё тело охватило пламя. Он отскочил и с тех пор больше не трогает.

Она рассказывала это буднично, словно речь шла о чём‑то обыденном. Подумаешь, покрылась огнём, с кем не бывает.

А я сидел на кровати и чувствовал, что каждое ее слово падает в мой разум как камни в тихий пруд, от которых идут круги. Всё шире и шире.

Родословная. Это слово я слышал не раз с тех пор, как попал в этот мир. Родословная Рида позволяла ему исцелять и менять форму. Родословная Амелии давала ей контроль над льдом. Это были редкие, ценные способности, передающиеся по крови, делающие такого человека на голову сильнее остальных практиков того же уровня.

И вот теперь выясняется, что у семьи Винтерскаев тоже есть своя родословная. Судя по описанию, огненная, которая передаётся из поколения в поколение.

А если она передаётся…

То в моей крови тоже течёт эта сила.

Я сын тех же родителей, что и Эмма. Если родословная у неё пробуждается, значит, теоретически, она может пробудиться и у меня…

– Брат?

Голос Эммы вырвал меня из размышлений. Я обнаружил, что сижу неподвижно, уставившись в одну точку, словно кот, увидевший призрака.