– Неужели ты допускал мысль, что я не приду? – вопрошает она.

Чувствую, как Ян передергивает плечами.

– Я никогда не знаю, чего от тебя ожидать, – бросает упрек, бравший корни из их совместного – отнюдь не радужного – прошлого.

Я хорошо понимаю, о чем он говорит.

Однажды они сражались за нее – он, его братья и сестры, когда Смог заточил Морану в аду. Они пытались вызволить ее, но, освободившись, она не захотела покидать Чернобога. Богиня, ведомая слепой любовью, помирилась с ним в мгновение ока, простив то, что нельзя прощать.

Она стала той, кто не захотел разорвать губительную связь, дабы справиться с отравляющей привязанностью, с любовью к чудовищу. Морана добровольно приняла решение остаться. Она была той, кто выбрал сторону их отца, предав сыновей и дочерей. Той, кто позволил Смогу поставить детей перед выбором: уйти и более не считаться частью семьи или же провести долгие века в оковах, пока он полностью не изменит их сознание и не перевоспитает, подчинив их разумы и волю. Она позволила Владыке пекла изгнать их детей из дома. Предала их.

Пусть она и ушла от него позже, без посторонней помощи и давления, но ее поступок не стирался ни из памяти детей, ни из времени.

И не все смогли ее простить. Ян не примирился с ней, осуждая ее до сих пор, избегая матери и общения с ней многие годы.

Они не виделись слишком долго. Из-за родителей Ян сбежал из нави. Однако он не хотел, чтобы именно предвестницы Мораны заметили его на рубеже и доложили богине о возвращении первенца домой. Но она все равно узнала. И в итоге они встретились.

Чуть отрываясь от него, я становлюсь рядом и беру Яна за руку. Он отзывчиво сжимает мои пальцы, согревая мерцающую ладонь драконьим теплом, которое для меня ассоциируется не с чем иным, как с самой сутью жизни.

Жар Яна напоминает мне, что я могу все потерять: осязание, способность чувствовать, думать.

– Полагаю, ты хотела побеседовать, – продолжает Ян. – Ты следила за нами и пугала Аву. Весьма изощренный способ выйти на связь.

– Верно, – соглашается она. – Хотела. Но сейчас тебе нужна моя помощь. Остальное не столь важно.

Однажды мать оставила его: теперь ее фразы и то, что она делала со мной, пока я находилась в замке, давали понять, что сейчас Морана, возможно, имела намерение искупить вину. И наверное, заслужить любовь Яна, которого предала. Ведь он бежал подальше не только от отца, но и от матери, отвергнувшей его в то время, когда она была больше всего нужна. То был поступок, которого вводил его в недоумение.

Но они общались на удивление спокойно. Ян держался отстраненно. Да, между ними много вековой обиды. Несколько столетий, за которые он не смог ее простить. Но в данную минуту она снова была его матерью, и он этого не отрицал. Я была слегка ошарашена, но чувствовала, что в его отношении к Моране нет ненависти. Их реплики не были пронизаны презрением, как в случае разговора Яна с отцом.

Сейчас Ян испытывал нечто иное, быть может, глубокое разочарование.

А для меня эта женщина была загадкой.

Ян плотно сжимает губы. Напрягает челюсть, поигрывая желваками.

И затем холодным голосом откровенно спрашивает:

– Ты поможешь мне?

Впервые я вижу, что лицо богини смерти изменилось. Оно потеряло оттенок непробиваемой невозмутимости. На нем появилось материнское сочувствие. И едва уловимая неясная боязнь. Но она смотрела на него с добротой и некой нежностью.

– Чего именно ты хочешь, мой сын?

Она предлагала помощь своему ребенку, который в ней нуждался. Даже видя, что он мало откликается и морально, и физически, не делая ни шага навстречу, продолжая держаться на приличном расстоянии.

Ян расправляет плечи, превращаясь в прежнего надменного дракона, которого я знала. И он уже не просил. Он начинает требовать. Приказывать ей, родной матери. Богине смерти.

– Сделай с ней то, что сделала с Константином, – заявляет он.

Когда я поворачиваю голову, то подмечаю, что меня продолжает расщеплять – от моего плеча во все стороны тянутся полупрозрачные голубоватые нити. Страх накатывает новой волной, но я упрямо думаю: «Константин». Морана ведь спасла его однажды от расщепления. Я совсем забыла об этом.

И во мне зарождается подобие надежды. Внезапно начинает казаться, что есть шанс не исчезнуть. Неужели появилась возможность спастись?

Вероятно, Ян заставит богиню смерти помочь. Он точно способен на такое, а она, погрязнув в муках совести, желая ощутить раскаяние, уступит.

Но Морана роняет:

– Я не могу.

Его глаза загораются ярким синим светом. Зол Ян или возмущен – не знаю.

– Почему? – цедит он без гнева с ледяным спокойствием.

– Потому что я его тогда не спасала, – просто отвечает Морана. – Это была не я.

Челюсть Яна опять напрягается. Такого расклада он, конечно, не ожидал. Что она откажет – да. Но то, что не она помогла Константину – нет. И значит, Моране не под силу меня спасти.

Ян изумленно взирает на нее, желая услышать объяснение.

– В тот день я стояла рядом с Константином так же, как стою с Авой сейчас, – произносит Морана, – в безвременье. Пыталась оттянуть мгновение неизбежного, найти способ, как его предотвратить. Но у меня не получалось. А затем Тьма, стремящаяся его забрать, отпустила его. Я не прилагала к этому руку. Тьма оставила Константина. Как оказалось, у нее имелись на него свои планы. И он о них не догадывался, да и теперь, пожалуй, ни о чем таком не задумывается, хотя и выполнил возложенное на него.

Ян изменился в лице. Он что-то понял, но я не могла разобраться в смысле сказанного, не улавливала сути.

– Ты в курсе, о чем я, – продолжила Морана. – Я тоже долго не могла разобраться в помыслах Тьмы. И размышляла об этом, пока оно не произошло. Совсем недавно. – Богиня помолчала. – По какой-то причине, может быть, очевидной для нас, но не для остальных, Тьма не была довольна вашим отцом и знала, что рано или поздно Константину удастся свергнуть Смога. Она чувствовала потенциал Константина, осознавала, что на это способен только он. Поэтому пощадила его. Но для Авы она ничего подобного не сделает.

Я ощутила мгновенный упадок духа. Сколько веков они полагали, что спасти Константина сумела именно мать. Естественно, на это Ян и рассчитывал. Вот что он имел в виду, когда шептал несколько минут назад, что меня не расщепит. Будучи уверенным, что получит от Мораны желаемое. То, что ему надо. Но, увы, никакой надежды не было и в помине.

Мне лишь казалось. Ян дал мне иллюзорную надежду, намекнул, но она разбилась о реальность.

Его желваки заходили ходуном. Я буквально услышала скрип зубов. Ян был взбешен. На его лице отразилась ярость. Но в глазах проявилась и боль, которая напомнила мне ту, что я ранее замечала у Константина. Я с ужасом подумала о том, как Ян сейчас на него похож.

Ян не простит себя. Он никогда не отпустит то, что совсем скоро со мной случится, никогда не забудет. И будет вынужден жить вечность с мыслями о том, что не смог избавить меня от настигающей участи.

– Кто еще может помочь? – продолжает спрашивать он, прилагая огромное усилие, чтобы его голос не звучал гневно в моем присутствии.

Морана искренне сочувствует сыну, жалость струится из ее глаз.

– Я таких не знаю, потребуется время, чтобы их отыскать. Но мы – тут. Есть только этот момент, – отвечает она.

Яна передергивает. Я ощутила его раздражение своим несуществующим телом, стоя рядом с ним. Сверхъестественное свечение драконьих глаз потухло. Лицо перестало быть жестким и напряженным. На нем проявилось нечто другое, чему мне сложно дать определение.

– Тебе известны еще какие-нибудь способы? – выпаливает он, сдвигаясь с места, впервые делая шаг ей навстречу, и я машинально ступаю за ним, следуя за его рукой.

– И да, и нет, – расплывчато произносит она. – Один способ есть. И ты знаешь – какой. И знаешь, что будут последствия. Для нее.

– Мне это не подходит, – резко обрывает он и уточняет: – Ей не подходит. Она заслуживает большего.