Я придвигаюсь ближе и кладу голову ему на плечо. Курить хочется до невозможности, но целую сигарету я не осилю, а потому аккуратно вынимаю источник никотина из Костиных пальцев и, неспешно сделав несколько затяжек, возвращаю обратно. Говорить не хочется: только слушать приятный бархатный голос, рассказывающий про маму какую-то добрую сказку с заведомо грустным концом.

— Ты безумно на нее похожа, — парень приобнимает меня и притягивает ближе. Кажется, нам обоим в этой жизни не хватило объятий и тепла.

— Правда? — поднимаю на него глаза — такие же, как у мамы.

— Правда, — смотрит, не отрывая взгляд. Странно, но почему-то именно с ним у меня получается разговаривать и без слов.

Впереди еще полдня и потрясающее чувство, когда вокруг — куча проблем и важных дел, которые нужно сделать поскорее, но, пока нет никаких стихийных бедствий, можно хоть немного расслабиться. Я думаю о том, что было бы неплохо перебрать выкопанную Костей картошку, обрезать виноград или на худой конец хотя бы посмотреть фильм — я до сих пор не видела «Мрачные тени» с Джонни Деппом — но мысли о родителях не дают мне покоя.

Оставив парня наедине с оставшимся чаем, я направляюсь в свою комнату и достаю с верхней полки шкафа мамину шкатулку. Я ведь даже не знаю, как выглядели ее любимые драгоценности: максимум, который я видела, был старыми и чуть размытыми от времени фотографиями. Украшения едва заметно поблескивают на свету, и какое-то непонятное чувство глубоко внутри подводит меня к зеркалу.

Когда Костя заходит в комнату, я словно под гипнозом рассматриваю свое собственное отражение. Кто бы мог подумать, что благодаря обычной примерке украшений во мне проснется семейное самосознание и я смогу взглянуть на себя с совершенно другой стороны? Я буквально вижу оживленный блеск в своих глазах: у мамы такой был заметен даже на фото — и в глубине души жалею, что отрезала волосы. Если бы не этот безрассудный шаг, нас было бы почти не отличить.

— Ты… Просто вау, — слышу я.

— Челюсть с пола подбери, она тебе еще пригодится.

Помедлив, я снимаю украшения и аккуратно складываю их на место, а парень по-прежнему неподвижно стоит в дверях и смотрит так, словно весь окружающий мир сконцентрирован лишь во мне, а остального — просто не существует. Примерно так же Таля смотрит на булочки с ветчиной и сыром, а Бродяга — на пиво, к которому его летом приучил Тоха. Настолько пристальное внимание немного смущает, но в то же время так и тянет быть ближе.

Я улыбаюсь.

— Ты чего?

Делаю неловкий шаг навстречу, а в следующий миг наши губы сливаются в поцелуе. Это происходит так стремительно, что едва ли кто-то из нас успевает понять. Оторвавшись на мгновение, смотрю в потемневшие от желания серые глаза, в которых сейчас вместо солнечных лучей — стальной отблеск, немного пугающий, но такой завораживающий. Я не знаю, что парень видит в моих, но успеваю уловить, как его радужка становится еще темнее, и почти сразу мы набрасываемся друг на друга, как безумные. С каждой секундой становится всё жарче, возбуждение закручивается в животе и растекается по венам, и неумолимо хочется продолжения.

Я уже ничего не соображаю, когда мы перемещаемся к кровати, при этом не прерывая поцелуй. Я как будто не своими руками нетерпеливо расстегиваю неизменную белую рубашку — у него их целый шкаф, что ли? — но пальцы не слушаются, и на середине я плюю на всё и одним рывком дергаю края в стороны. Пуговицы разлетаются вокруг, но сейчас не до них, и я снова зарываюсь руками в волосы парня.

Моя собственная рубашка уже давно валяется на полу, но осознание происходящего приходит только тогда, когда каким-то образом в сторону летит моя майка, а кожа соприкасается с холодными простынями. Желание затуманивает рассудок, подушечками пальцев я вырисовываю узоры на кубиках пресса и на широкой мужской груди, и никак не могу перестать бесстыдно пялиться на его тело. Костя нависает надо мной, целует каждый миллиметр кожи, оставляя алые засосы на шее, которые я потом свихнусь замазывать. Но это будет потом, а сейчас его рука находит застежку моего лифчика, и еще один предмет отправляется в полет. Он рассматривает меня так откровенно, что становится даже неловко.

Он проводит влажные дорожки поцелуев к груди, обводит языком и слегка прикусывает сосок, вызывая мой стон. Черт, я и не догадывалась, что это может быть настолько охренительно. Парень спускается ниже, почти невесомо проводя пальцами по животу, расстегивает мои джинсы, сдвигает в сторону резинку трусиков и начинает играть с клитором. От всех этих манипуляций мне кажется, что скоро я просто взорвусь. Мы лихорадочно избавляемся от остатков одежды, и, когда в меня входит один палец, я подаюсь навстречу; когда к нему вскоре добавляется второй, не могу сдержать недовольное шипение.

— Только не говори, что это твой первый раз, — хриплым голосом произносит он, а мне остается лишь кивнуть.

В его взгляде читается смесь непонимания и удивления, и я готова задушить Ника, который наплел про меня невесть что. Конечно, Костя был в курсе, что это неправда, но других причин для его реакции я не нахожу. Не в силах больше терпеть, я сама тянусь к нему; парень хищно улыбается и вновь нависает надо мной. Костя смотрит на меня, и я, словно под гипнозом, не могу отвести взгляд. Наши языки сплетаются в очередном поцелуе, а потом он входит в меня одним движением. От неожиданной боли я вскрикиваю и со всей силы впиваюсь ногтями в его плечи.

Неизвестно откуда на глазах сами собой выступают слезы, и парень мягко сцеловывает их с уголков глаз. Следующий поцелуй получается бесконечно нежным, а затем я смотрю в Костины глаза, чтобы увидеть в них целую вселенную чувств и эмоций. Столкновение взглядов — ярко-зеленого и потемневшего от желания пронзительно-серого — стирает все мыслимые и немыслимые границы, и во всём мире остаемся только мы.

Выждав немного, пока я привыкну, парень снова целует так, что от этого не грех и лишиться разума, и начинает медленно двигаться во мне, постепенно наращивая темп. Вскоре боль уходит, и на смену ей приходит ошеломительное наслаждение. Я царапаю ногтями широкую спину, выгибаюсь навстречу, прижимаюсь ближе; трогаю его везде, где только могу достать. Хочется раствориться, слиться в единое целое, — желательно навсегда.

Мои стоны становятся все громче, яркие неповторимые ощущения накрывают с головой, и я вскрикиваю, достигнув пика и задрожав в мужских руках. Через пару мгновений он выходит и кончает мне на живот, смотрит в глаза затуманенным взглядом, и я отвечаю тем же. Костя откидывается на кровать рядом со мной, притягивает к себе, вдыхает запах моих волос. Что-то говорит, но я не в том состоянии, чтобы вникать, и лишь доверчиво льну к нему. Черт, кажется, вещие сны и вправду сбываются.

Забавно понимать, что всё у нас происходит как-то неправильно и вообще не как у людей: со всех сторон кричат про романтику, красивые свидания и постепенное развитие отношений, свечи и лепестки роз на постели. Нас же прошибает током и от простых взглядов друг на друга, да и жизнь наша — не та, где есть время делать «как надо»: нас всё еще может не стать в любой момент. Постепенно к этому привыкаешь и уже не обращаешь внимания, но если задуматься, то всё равно получается страшно.

Это только в фильмах главный герой между смертельным ранением и последним вздохом успевает произнести проникновенный монолог и вдобавок спасти мир, а на самом деле всё происходит настолько быстро, что не успеешь и понять. Мама, вмиг осознавшая неизбежность, сказала свою последнюю фразу, которая впоследствии помогла мне узнать правду; Зоя даже рта не успела раскрыть, только улыбнуться о чем-то своем.

Как именно и когда погибну я, до последнего останется загадкой, но ведь может произойти что угодно. Со всех сторон твердят про романтику и приводят кучу доводов, как и когда лучше всего любить, иногда даже с пошаговой инструкцией. А для нас, кажется, любой момент подходящий: просто потому, что он есть и в нем мы живы.