Яна Яхонтова на совете не присутствует: мы решили пригласить ее позже, если понадобится. Вот тут Таля уже привлекла Марса, чтобы следил — и охранял, потому что мы не знаем наверняка, что и как Синицын может придумать, чтобы ее достать. Надеяться на то, что он забьет и забудет, настолько рискованно, что даже глупо. Я уже достаточно разобралась в неписаных законах нашего мира, чтобы это понимать.

Излагая суть дела и пересказывая историю Яны, мы с Талей то и дело переглядываемся, чтобы случайно не сболтнуть лишнего. Все проходит довольно гладко: хоть парни и засыпают нас вопросами, на которые мы не знаем ответа, потом мы все вместе строим логические цепочки и рассуждения, проясняя ситуацию еще больше.

— Какими именно сведениями владеет Синицын? — уточняет Костя, потирая виски. — Может, ничего существенного? — надежда в его голосе до того неискренняя, что вопрос оказывается чисто формальным. Может, чтобы подбодрить Ника.

Старший брат как раз отмалчивается, хотя старается поддерживать разговор, как будто все в порядке, держится хоть и отстраненно немного, но с присущей ему жесткой решимостью, и выдает его только неестественная бледность и искусанные в кровь губы. Глупый, прячет все, что на душе, как будто до сих пор не верит, что мы — семья. Еще ведь только вчера я подумала, что брат окончательно оттаял и стал по-настоящему нам открываться.

Каждый раз, как мой взгляд, случайно или нет, падает на Ника, меня до боли знакомо раздирает изнутри, как будто это я виновата во всем. Точно так же было после аварии — это я очень хорошо помню, хоть и было это теперь как будто вовсе не со мной.

Таля нервно сглатывает, видимо, решая, говорить или нет. Вздохнув, признается:

— Я находила у себя жучок, — тихий, упавший голос.

Не дав никому толком осмыслить это заявление, сразу добавляю:

— Зато у нас теперь есть столько закрытой информации о Богдане Синицыне, сколько мы и представить не могли.

— Да Синицын просто пидор, что тут представлять, — ворчит Костя еле слышно, и часть фразы приходится угадывать.

Ник складывает руки в замок, и такой жест, зная брата, не предвещает ничего хорошего.

— Разницы нет, — отрезает он. — Как будто помощь нам может искупить вину.

— Не может, — сразу соглашаюсь я. — Именно поэтому Яна не разгуливает сейчас по дому, — на этих словах брат бледнеет еще сильнее, выдавая истинные эмоции с головой, — а сидит под охраной в своей комнате, — Ник облегченно выдыхает, чересчур шумно, чтобы это осталось незамеченным для всех.

Все и так уже в курсе — Димас, вероятнее всего, догадался сам, — поэтому тактично молчат.

— И что теперь? — может показаться, что брат спрашивает в пустоту, но я чувствую, что он обращается почему-то конкретно ко мне.

Господи, да как же ему сказать-то.

— Мы не будем ее убивать, — слова даются через силу, но затем наступает небывалая легкость: груз решения теперь разделяется на всех нас. — Но, конечно, безнаказанным такое оставаться не должно.

Мы по очереди накидываем варианты, что можно сделать, но смерть и правда оказывается одним из самых гуманных способов расплаты.

— Пусть пока так и сидит в комнате под арестом, — махает рукой Костя, — а там уже что-нибудь придумаем.

Внезапный холодок по коже заставляет меня вздрогнуть: возможно, когда-то так решалась и моя судьба, если побег из дома можно было считать предательством семьи. Я ведь тоже потом сидела в четырех стенах, только в моем распоряжении была не одна комната, а почти целый дом. Теперь я, кажется, понимаю, почему меня в прошлом августе держали взаперти, и Костя прав как никогда: помимо домашнего ареста это еще и самая надежная защита из всех возможных.

Мы сходимся на том, что общее собрание все-таки нужно — хотя бы предупредить всех — и лучше с ним не тянуть, поэтому назначаем на вечер. Заодно будет, что обсудить с Марсом, он ведь должен был разработать примерный план как раз к сегодняшнему дню.

Пока Таля с Димой собираются в офис, просить у наших химиков сделать какое-нибудь отмывающее чудо-средство, я лихорадочно думаю о том, с кем же оставить Яну. Говорить ее родным не хотелось, но можно усилить охрану на территории и в самом особняке.

А еще побыстрее расправиться с Синицыным, а то не сегодня завтра он поймет, что его птичка вырвалась на волю, и нагрянет за ней прямо к нам. Закончить мысль не удается: она теряется в шорохе одежды за спиной и прикосновении холодных пальцев к запястью, и я, отступив от дверей обратно, внутрь гостиной, удивленно оборачиваюсь.

— Спасибо, — одними губами произносит Ник.

— За что? — пожимаю плечами. Ответ мне известен, но старший брат слишком долго мнется, чтобы его озвучить, поэтому приходится самой. — Я сохранила жизнь Яне не из-за тебя, а потому, что Синицын сделал ее жертвой обстоятельств.

В какой-то степени так и было. Редкая женщина, разочарованная и обманутая, не приложит все силы, чтобы стереть обидчика в порошок. Богдан Синицын, не захотевший отпускать ее, сам сотворил оружие против себя же. «Или просто подкинул нам очередную проблему», — услужливо подсказывает внутренний голос.

— А если бы нет? — со страшными, совсем сумасшедшими глазами спрашивает брат, на этот раз по-настоящему хватая меня за руку. — Если бы, допустим, это было полностью ее решение? — я только открываю рот, чтобы сказать, что не собираюсь играть в эти «если бы», как Ник продолжает: — Если бы мы с ней были вместе, например, и потом открылась бы такая правда, — он выжидает паузу, — что бы ты выбрала?

Я едко ухмыляюсь.

— Предоставила бы выбор тебе.

И вот не жалко, ни капельки не жалко и даже не стыдно, потому что еще свежа память, как из-за Ника мы с Костей чуть не потеряли друг друга навсегда. Но мимолетное удовлетворение от маленькой мести сменяется новой волной вины, и я, убедившись, что все покинули гостиную, порывисто обнимаю брата в знак поддержки.

Ведь родственные связи все-таки никто не отменял.

— Мы найдем выход, обещаю, — дотягиваюсь, чтобы потрепать его по плечу.

— Я сам, — коротко, но очень веско бросает Ник, сжав челюсть.

Его взгляд становится цепким и сосредоточенным, как будто он уже что-то решил, но я не задаю вопросов: с таким вот твердым и суровым «я сам» не спорят. Он уже не маленький и уж тем более не нуждается в опеке младшей сестры — уж тем более, такой бедовой, как я. Но все же в глубине души поселяются сомнения, что Ник со всей присущей ему фамильной Снегиревской импульсивностью еще натворит дел, расхлебывать которые неизменно придется всем вместе, и хорошо бы хоть издалека его проконтролировать: если не ради него самого, то хотя бы для общей безопасности.

Вообще-то, нам было бы неплохо поторопиться и вклиниться в машину к Тале и Димасу, ведь я как раз настроилась на продуктивную работу в офисе, но стоило зайти в комнату, чтобы переодеться во что-то более подходящее, как я была самым что ни на есть хулиганским образом перехвачена Костей.

— Я никуда тебя не пущу, пока не выспишься, — то ли в шутку, то ли нет, предупреждает парень.

Глядя в зеркало на свои мешки под глазами, куда помимо урожая картошки уместилась бы еще пара бездомных котят и целый погреб с бабушкиными закатками, я хочу возразить, что на это понадобится лет десять, но внезапно — а может, вполне ожидаемо? — не нахожу сил даже на это, и просто молча даю Косте переодеть меня в его самую удобную футболку. Словно со стороны наблюдаю, как парень укутывает меня в кокон из одеяла на нашей кровати и понимаю, что бесконечно ему за это благодарна: сама я бы ни за что этого не сделала и честно дожидалась бы позднего вечера, чтобы уснуть, как надо, хотя в глубине души понимала, что к ночи наверняка найдется еще какое-нибудь неотложное дело, и сон снова придется отложить до лучших времен.

Честно говоря, порой мне кажется, что все лучшие времена давно уже закончились, а новые не наступят, и мы просто медленно летим в пропасть, как мотыльки — на свет.

Костя плотно задергивает шторы, чтобы мне не помешало солнце, хотя на такие мелочи я давно уже не обращала внимания. Я только пытаюсь еще что-то ворчать о делах, которые не сделают себя сами, и о том, как безответственно с моей стороны просто завалиться спать посреди дня. Постояв с минуту над кроватью, словно обдумывая что-то, парень просто молча ложится рядом и притягивает к себе, обнимает поуютнее.