Пока я заправляла кофеварку, подобную той, которой мы пользовались дома у бабушки, и ждала приготовления кофе — хватило бы на пять чашек — в холодильнике помимо нераспакованной мясной нарезки был обнаружен творожный сыр в закрытом стаканчике, крабовые палочки и баночка маринованных опят, которые мы приобрели у бабушки, торговавшей возле метро. Тостовый хлеб давно зачерствел и заплесневел, помидоры — тоже; большой лысый огурец был уже вялым, но пока держался молодцом и в принципе еще годился в пищу. В шкафчике осталась забытая полупустая коробка чуть подсохших шоколадных конфет, банка оливок и две бутылки вина.

— Негусто, — резюмировала я, обращаясь к новой форме жизни, которая выглядывала на меня из притаившегося за другими продуктами пакета с виноградом. Он, как и помидоры с хлебом, сразу отправился в мусорное ведро.

Тем временем колба кофеварки уже вовсю наполнялась ароматным напитком. На скорую руку порезав огурец кривыми кружочками, я выложила его на тарелку, куда парой минут ранее отправились тонкие куски копченого мяса, освобожденные от упаковки. На этом мое рвение к сервировке стола поубавилось, и всё остальное, что было еще съедобным, я прихватила просто так, не перекладывая в посуду.

Ребята были так заняты, что заметили меня только тогда, когда я поставила перед ними две наполненные доверху чашки. Только я развернулась и собралась на кухню за остальными, как чьи-то руки — даже гадать не пришлось, чьи — обхватили меня со спины и приподняли на несколько сантиметров над полом. Я издала невнятный булькающий звук где-то посередине между смехом и злобным шипением: несмотря на то, что такие объятия всегда поселяли в душе небывалое тепло, в этот раз они неприятно прищемили мне кожу на боку.

— Кажется, у меня ребро за ребро заехало, — поделилась я со старческим кряхтением, когда Костя вернул меня на место. — Вроде отпустило, — добавляю, когда обеспокоенный парень помогает мне разогнуться.

— Почему сразу не позвала? — строго спрашивает он, кивая в сторону чашек с картинами Брюллова. — Я бы помог.

Парень забирает со стола чашки, по одной в каждую руку, мне же достается третья. Я с начала месяца постоянно забывала спросить у дяди, где же делались такие, а в том, что их изготовили на заказ, сомнений не возникало. Не такой большой редкостью были стандартные чайные сервизы с изображенными на них картинами — например, в особняке у нас есть целых два таких, с сюжетами Климта и Мухи — но чашки в питерском наборе были большими, какие обычно продают поштучно. Если верить Косте, таких сервизов было несколько: он утверждал, что на даче, где я не была еще ни разу с момента возвращения в Россию, есть точно такой же, только с репродукциями Кустодиева.

Я утешала себя мыслями, что добуду такую красоту и к нам домой, когда немного утрясется накал страстей. Я бы с радостью заказала чашки с картинами Васнецова, которые очень любила, а еще мне почему-то казалось, что дедушка оценил бы такой выбор. Мне не нравилось пить кофе из стандартных сервизов, потому что их хватало всего на два-три глотка, и подходили они только на случай, если приедут гости. Я же привыкла пить кофе в гораздо бо́льших количествах, как и Костя, поэтому у нас были огромные кружки с забавными рисунками: самые большие, какие я смогла найти в ГУМе.

Косте тоже понравился питерский сервиз: я еле сдерживала смех, наблюдая, как ревностно он прижимает к груди чашку, где был изображен его любимый «Последний день Помпеи». На моей были черноволосые женщина и девочка, похожие друг на друга, и когда я увидела ее впервые, мне нравилось фантазировать, что где-то в другой вселенной, лет эдак сто пятьдесят назад, это могли бы быть мы с мамой. Из того немногого, что мне всё-таки удалось вспомнить за последние месяцы, и из рассказов близких и не очень людей я знала, что мама тоже была, как и женщина на картине, сильной и умопомрачительно живой, что плевала на все правила и устанавливала свои.

Но мама была мертва, а оттого еще сложнее было соответствовать задранным до небес планкам. Только сейчас мне вдруг, как камнем по голове, стало понятно, насколько же глупо пытаться стать лучше, чем была она: мамы больше нет, и она так навсегда и останется недосягаемой для меня — во всех смыслах.

Миллион мыслей и переживаний пронесся в моей голове всего за несколько шагов от кухни до комнаты. Едва я успела поставить чашку на стол, как Костя притянул меня ближе и усадил к себе на колени: это произошло так быстро, что я не сразу успела понять, но тело, повинуясь невесть откуда взявшемуся инстинкту, подобралось, готовясь к сопротивлению. Стоило мгновением позже осознать, что произошло, как я расслабилась, откинувшись на широкую грудь; перед этим, правда, пришлось с ворчанием слезть на пол и усесться обратно поудобнее. Еще с пару секунд сбоку слышалось недовольное сопение Ника, но в этот раз брат на удивление быстро успокоился.

Шумно выдохнув, Таля отложила планшет и сделала знатный глоток кофе.

— Я прочитала, — она посмаковала напиток, не спеша продолжать, — но ничего особенного в рассказе нет. С чего мы взяли, что нужен именно этот текст? Может, разумнее рассмотреть бал из «Войны и Мира», — сестра взмахнула рукой, как будто это помогло бы лучше выразить мысль, — ну помните, тот, где Наташа Ростова познакомилась с Болконским?

Костя и Ник согласно закивали, мы с Димасом улыбнулись для вида. Признаться честно, я никогда не вникала как следует в произведения русских классиков, которые мне постоянно подсовывала мама: так, пробегала глазами для приличия, углубляясь только в самые интересные моменты. Таля говорила, я жаловалась на долгие занудные описания, из-за которых постоянно забывала, о чем читаю: после книги часто приходилось открывать краткое содержание, чтобы всё-таки разобраться.

Я старательно борюсь с желанием достать новую сигарету: в квартире и так уже накурено.

— А если содержание не имеет значения? — выдыхаю дым в потолок, окончательно проиграв внутреннюю битву. — Если дело в самой книге, из тех, что до сих пор хранятся в дедушкином книжном шкафу?

Кусочек сыра с плесенью, который Костя намеревался съесть, замирает на полпути к его рту.

— Но это ведь в Москве, — замечает парень, — тогда мы могли бы вообще не приезжать сюда.

— Ну да, — Ник невозмутимо пытается зачерпнуть крабовой палочкой творожный сыр. — Я с самого начала не понимал, зачем мы вообще сюда прилетели.

Я чувствую себя до ужаса неловко: можно было бы догадаться и еще до вылета поискать у Маяковского стихи, связанные с городом. Будет еще глупее, если мы вернемся в Москву, получим в дедушкиной книге ответ, где искать перстень, а после этого нам снова придется двигать в Питер. Такого ребята точно мне не простят, и я уже чувствовала, что в следующий раз мне придется лететь одной: просто никто не захочет еще раз тратить из-за меня время.

Но мамин пример, красной нитью проходивший через всё, что связано с делами семьи и фамильной тайной, тенью следовал за мной везде, что бы я ни собиралась делать. Мамин пример говорил держаться уверенно даже при своих и всегда делать вид, что всё идет строго по плану. Иронично, что как раз у меня ни один план не срабатывал так, как надо: всё всегда шло наперекосяк, хоть мы в конце концов и выворачивали любую ситуацию к лучшему.

— Вряд ли дедушка настолько нас ненавидел, — стараюсь не выдавать собственной растерянности. — Наверняка ответ кроется где-то в квартире, просто нам стоит поискать получше.

Следуя своему же совету, залпом допиваю кофе и, отлепившись от Кости, вскакиваю на ноги; хочется красиво и изящно, как в фильмах про супергероев, но получается до того неуклюже, что я едва не падаю обратно. За те три дня, что мы здесь прожили в начале января, я не заметила в квартире ни одной книги, но я ведь их и не искала: было не до чтения.

Спустя битый час поисков по всем, даже самым дальним, углам, мы не находим ничего, кроме потрепанного томика Гумилева и толстой книги со стихами Пушкина. Они лежат на небольшой полке, прибитой к стене так высоко, что я со своим метр шестьдесят пять и не подумала бы туда посмотреть. При детальном обыске всех шкафчиков и тумбочек Дима находит одну из книг про Гарри Поттера, причем в оригинале, на английском, и почему-то среди инструментов в кладовке.