Любить ее сильнее просто невозможно — сердце бы не выдержало. Она такая чуткая, такой драгоценный дар, настоящий ангел. Меня не перестает поражать, насколько она мудра не по годам. Ее эмпатии нет предела, и я ею восхищаюсь.

— Отличная идея, — говорю я. — Ты все еще читаешь ее книги?

Я знаю, что брат с Грейс часто читали их ей, когда она была младше, но не уверена, как у них с этим сейчас, когда я уже съехала.

Она тут же кивает.

— Да, я их люблю. Моя любимая — про моих дедушек.

Пересказ истории усыновления Грейс занимает особое место и в моем сердце.

— А ты знала, что она написала эту книгу для меня?

Глаза Лайлы расширяются.

— Да ладно.

— Ага.

Грейс написала свою книгу об усыновлении вскоре после того, как я в детстве начала ходить к психологу, чтобы показать мне, что я не одна и что она понимает, через что я прохожу. Это была ее первая книга в жанре библиотерапии, и я помню, как она говорила, что этот новый поворот в карьере ощущается правильным. Настолько, что с тех пор она и не переставала писать такие книги.

И так же, как ее истории изменили мою жизнь и повлияли на Лайлу, я уверена, они достигли множества других детей, которым это было нужно.

После ужина племянница кладет голову мне на колени, а мои пальцы перебирают ее светлые волосы.

— Наверное, логично, что это моя любимая книга, — тихо говорит она, — потому что ты мой самый любимый человек, Мэддси.

Не плачь, не плачь, не плачь.

— Ты тоже мой самый любимый человек.

Я легонько тыкаю ее в нос и получаю в ответ хихиканье.

— Ты думала о том, чтобы, когда вырастешь, писать книги, как мама?

Она поджимает губы, раздумывая.

— Не знаю. Мне вроде не очень нравится писать, но я хочу помогать людям, как она.

Она впервые говорит мне об этом, и мне становится интересно.

— Людям вообще?

Она пожимает плечами.

— Пока не знаю. Но, наверное, детям.

Она тыкает меня в живот.

— Как та женщина помогла тебе.

Для Лайлы не секрет, что я ходила к психологу. Со временем, когда она подросла, ей стало любопытно. Брат сказал ей, что, когда я была ребенком, бабушка заболела и не могла обо мне заботиться, а папы не стало. Потом Грейс спокойно объяснила ей, что такое терапия и зачем она мне была нужна.

Вместо того чтобы счесть это странным или пугающим, Лайла засыпала меня вопросами о том, каково это — рассказывать все свои секреты незнакомцу и как человек, который тебя не знает, может так сильно помочь. Ее это всегда завораживало.

— Помогать людям, особенно детям, — работа для очень особенных людей. А раз ты самый особенный человек, которого я знаю, я уверена, у тебя это отлично получится и ты многое изменишь, — говорю я, продолжая гладить ее по волосам.

Она смотрит на меня большими, любопытными глазами.

— Ты правда так думаешь?

И с полной уверенностью я отвечаю:

— Я это знаю, Ли. Ты умная и у тебя огромное сердце — ты можешь все, что задумаешь. Никогда в этом не сомневайся.

Позже тем же вечером, когда она тихонько сопит у меня на коленях, а на фоне все еще идет мультфильм, я решаю набраться смелости Лайлы и беру телефон. Потому что есть кое-что, что я мечтала сделать весь день, и больше ждать не могу.

Я: Я соврала. Я не хочу быть с тобой только одну ночь.

Его ответ приходит почти сразу.

Джеймс: Похоже, мы оба ужасные лжецы.

Мэдди

По какой-то причине, которую я до сих пор не могу понять, в следующую пятницу вечером я оказываюсь не на смене в пабе Моники, как изначально планировала, а на роскошном гала-вечере в театре.

Гала-вечере, устроенном Балетом Норкасла.

Если бы меня ущипнули, я, наверное, даже не почувствовала бы.

В темно-синем платье в пол, которое облегает меня во всех нужных местах — по словам Джеймса, не моим, — и в бежевых туфлях на невысоком каблуке (потому что моя лодыжка все еще не самая крутая стерва в городе), можно было бы подумать, что я отлично вписываюсь, но…

Наверное, не совсем.

На чьем бы лице ни задерживался мой взгляд, на каком бы платье или дорогом костюме, в некоторых из этих людей есть что-то такое, что просто…

Мне неприятно это признавать, правда, но от них у меня странное чувство.

Вот.

Это сложно объяснить. Такое уже случалось однажды, в старшей школе, когда мои подруги влюбились в новенькую — девушку из Чикаго — и возвели ее на какой-то пьедестал. Поначалу я, конечно, была дружелюбна, но что-то в ней вызывало у меня странное ощущение. Ничего конкретного — она была смешной и очень милой со всеми, — но это ощущение никуда не девалось. Когда я сказала об этом, подруги решили, что я сошла с ума — и просто ревную, — так что в итоге я отмахнулась от этого.

Через два месяца мы узнали, что она оскорбляла каждую девушку в нашем классе в своих закрытых аккаунтах в соцсетях. Такие дела.

Теперь, стоя перед зеркалом в ванной и моя руки, я всерьез задумываюсь, не схожу ли я просто с ума. Я приняла приглашение Кайла сегодня вечером, потому что почувствовала себя достаточно готовой двигаться дальше, и пообещала себе быть открытой и держать грустные мысли подальше.

То, что меня снова накрывают эти странные ощущения, стало сюрпризом.

— Ты видела ее платье сегодня?

— Перья — это вообще-то прошлый год. Кто-то явно не в курсе.

Пара женских смешков раздается в туалете, когда я смываю мыло с рук, и через секунду в отражении зеркала две девушки посылают мне улыбку. Я улыбаюсь в ответ исключительно потому, что меня так воспитали.

Одна из них — брюнетка — останавливается в паре шагов от меня, пока вторая — рыжая — исчезает в кабинке. Брюнетка достает из сумочки красную помаду и начинает подкрашивать губы, разговаривая с подругой так, будто та стоит рядом, а не писает за закрытой дверью.

— Не всем дано быть грациозными и на сцене, и вне ее, — бросает она настолько будничным тоном, что мне требуется секунда, чтобы понять: это не комплимент.

Рыжая хихикает.

— Да она и на сцене-то не особо грациозна.

Наверное, они знают, что я здесь чужая, раз позволяют себе сплетничать прямо при мне, думаю я, вытирая руки бумажным полотенцем.

— Я слышала, она ни с кем не спала уже два года.

Ладно. Пора уходить.

Я не говорю ни слова и выхожу из ванной, оставляя этих девушек позади. Что это вообще было? Так все ведут себя за кулисами?

Все это — сплошная видимость.

И все же находиться среди людей, которые должны были быть моими коллегами и преподавателями, ощущается как один из тех странных снов, после которых просыпаешься совершенно дезориентированной.

Сегодня Балет Норкасла проводит благотворительный вечер в пользу детской больницы, и Кайл захотел, чтобы я пошла с ним. Сначала я сомневалась, но Джеймс уговорил меня рискнуть и посмотреть, что я почувствую.

— Ты просто хочешь увидеть меня в красивом платье, — поддразнила я его.

Он усмехнулся, его сильные руки притянули меня за бедра, будто магнитом.

— Нет, я хочу, чтобы ты хорошо провела время с другом. А то, что ты потом вернешься ко мне и я трахну тебя в этом платье, — просто приятный бонус.

А потом он наглядно показал, как сильно я ему нужна, в платье или без.

Это было два дня назад, и с тех пор, как моя семья уехала после визита, мы с Джеймсом видимся каждый день. Он забирает меня с работы ежедневно — либо отвозит домой, либо мы остаемся у него на ночь.

Слова Грейс о нашей разнице в возрасте и ожиданиях от будущего маячат где-то на фоне с того момента, как она это сказала, но мне не хватает смелости поднять эту тему.

Впрочем, сейчас в этом и нет необходимости. Мы просто развлекаемся. Это несерьезно. Не стоит все усложнять тяжелыми разговорами, когда я даже не знаю, не проснется ли он завтра от этого странного наваждения и не решит ли, что ему лучше быть с кем-то ближе к своему возрасту. С кем-то стабильным. С той, у кого уже все разложено по полочкам и на счету сумасшедшие сбережения.