Но когда она крепче сжимает меня, я понимаю, что слышит.

И только сейчас до меня доходит пугающая истина: Мэдди Стивенс, моя двадцатиоднолетняя пациентка, держит меня за ниточки — обмотанную вокруг своего мизинца.

Джеймс

Целую неделю я изо всех сил стараюсь игнорировать Мэдди.

На следующий день после ее происшествия в балетной студии я даю ей список безопасных упражнений и еще раз осматриваю лодыжку, но все выглядит нормально.

Я рад, что она мне позвонила, но мне не следовало предлагать проводить ее до квартиры, видеть ее пространство, и уж точно не следовало обнимать ее в ответ. Потому что спустя неделю я все еще чувствую эти руки — на своем теле, вокруг своего холодного сердца, — и не могу этого вынести.

Но сегодня все закончится.

Как всегда, она — мой первый пациент. Я приезжаю в клинику на десять минут раньше обычного, не в силах провести дома ни секунды дольше. Чуть больше чем через час мне больше никогда не придется ее видеть.

Это наш последний сеанс.

Я могу попросить кого-то из коллег вести ее осмотры, а если уж придется делать это самому, то пройдет как минимум месяц. Месяц, за который она займется чем-то другим, а я изо всех сил постараюсь выбросить ее из головы.

Может, потому что сегодня я вижу ее в последний раз, но, когда я проснулся в пять утра, мой мозг решил, что с него хватит притворства и попыток скрыть то, что я уже давно знаю: меня к ней тянет.

Мне не следует, и это одновременно кажется правильным и неправильным, но отрицать правду больше нет смысла.

Мэдди зажигает во мне что-то — странное чувство, которого, кажется, я никогда раньше не испытывал. У меня были девушки — признаю, правда, не в последнее время, — и я до сих пор отчетливо помню, что чувствовал рядом с ними.

Это было не так.

Я не борюсь с тем видом влечения, который заставляет меня уложить ее на свой рабочий стол, раздвинуть эти красивые ноги и наброситься на нее без раздумий. Но именно поэтому все так запутанно.

С ней… это что-то другое.

Я наконец понял, что именно, когда вынес ее на руках из студии, а она сказала парню за стойкой ресепшена, что рядом со мной она в безопасности. Это был не первый раз, когда я почувствовал эти чертовы мурашки. Нет. Я чувствовал их, когда она расплакалась у меня в кабинете после того, как я сказал, что ей нельзя сразу возвращаться в профессиональный балет; когда мне казалось, что я умру, если не дождусь конца ее смены, чтобы отвезти ее домой; когда я отогнал того типа с парковки, до смерти перепугавшись, что он может что-то сделать или сказать Мэдди.

Мне слишком много времени понадобилось, чтобы понять: то, что я к ней чувствую, — это сильное, глубинное чувство восхищения и желания защитить.

Потому что я вижу в ней себя.

Потому что тьма в моем сердце узнает ее.

Мне было девятнадцать, когда травма ноги поставила крест на моей карьере в НФЛ еще до того, как она началась.

До конца жизни я буду жалеть, что не выложился на том матче в колледже на все сто. Многие уверяли, что это был несчастный случай — соперник ударил слишком жестко — и что я ничего не мог предотвратить, но это уже не имело значения.

Через несколько месяцев я не попал на драфт НФЛ, а двое людей, которых я считал своей вечной опорой, оказались моими самыми ярыми врагами.

Когда врач сказал, что, если я продолжу играть, рискую навсегда потерять подвижность правой ноги, меня понесло.

Я бросил колледж, и следующие несколько месяцев алкоголь стал моим лучшим другом. Родители забили тревогу— раньше я вообще не напивался. К счастью, им удалось вытащить меня до того, как стало слишком поздно.

Работа с терапевтом помогла мне научиться более здорово относиться к алкоголю и к самому себе. Сейчас со мной все в порядке — я знаю свои пределы и понимаю, когда нужно остановиться. Я могу позволить себе выпить, не становясь угрозой ни для себя, ни для окружающих.

Когда Мэдди рассказала мне о разрушенной мечте попасть в балетную труппу, я увидел в ее борьбе себя. И в то же время — не увидел.

Потому что даже сейчас я могу только мечтать о том, чтобы быть таким же сильным и смелым, как она. Она считает себя сломленной, но сломленный человек не искрится энергией при мысли о возвращении к своему делу, и его глаза не светятся такой первобытной решимостью.

Я уверен, что она думает, будто ее будущее кончено, но я видел достаточно, чтобы знать: она поднимется. И именно это заставляет меня хотеть укрыть ее от всего плохого, мчаться при малейшем намеке на то, что Мэдди в беде.

Потому что, в отличие от меня, она сильная, у нее доброе сердце, а ее упрямая решимость приведет ее к чему угодно.

Я улыбаюсь, вспоминая, как назвал ее врединой. Брат может звать ее «принцессой», и, возможно, она росла немного избалованной, но черт возьми — я бы тоже ее баловал, если бы мог.

И все эти опасные мысли, вся эта дрянь, заканчиваются прямо сейчас.

Мэдди стучит в уже открытую дверь и заходит без костылей, с робкой улыбкой на этих красивых губах.

— Привет, док.

Последний день. Всего один.

— Готова к нашему последнему сеансу?

Она колеблется, и я ловлю себя на том, что у меня самого нет ответа.

В конце концов она кивает и готовится начать.

— Это прозвучит странно, — говорит она, развязывая шнурок на кроссовке, — но эти последние шесть недель пролетели так быстро. Не верится, что я вот так просто полностью восстановилась.

Я стою к ней спиной и пользуюсь этим, позволяя себе крошечную улыбку.

— Так работает медицинская наука.

Она усмехается, и ее смех обвивает мои легкие и сжимает так чертовски сильно, что мне почти нечем дышать. Через час все закончится. Просто соберись и продержись до конца.

— Наверное, ты прав.

Все с той же легкой улыбкой на губах она в последний раз подходит к нашему гимнастическому коврику.

— Я просто думала… — когда она прикусывает нижнюю губу, я отворачиваюсь, делая вид, что ищу какие-то случайные бумаги на столе. Господи. — Я думала, что никогда не восстановлюсь.

Резкая перемена в ее голосе — от игривого к мрачному — заставляет меня взглянуть на нее.

— У меня не было ни малейших сомнений, что ты полностью восстановишься, Мэдди.

В ответ она снова улыбается. Я замечаю, что не назвал ее мисс Стивенс.

— Даже после того, как я вышла, когда должна была отдыхать?

Я не раздумываю.

— Да. Даже после этого.

— М-м…

Я поправляю очки, просто чтобы занять руки.

— Давайте начнем.

Следующий час мы делаем растяжку и прыжковые упражнения, и я с удовлетворением отмечаю, что лодыжка реагирует хорошо. Я по-прежнему считаю, что ей не стоит рисковать и возвращаться в профессиональный балет еще несколько месяцев, я так ей и говорю, но ухудшения я не опасаюсь.

Она сосредоточена на движениях и моих указаниях, засыпает меня вопросами об уходе и нагрузке. Очевидно, она нервничает из-за того, что дальше придется справляться с восстановлением самой, поэтому я говорю:

— Я вышлю тебе инструкцию и видео с короткими упражнениями, которые можно делать дома каждый день.

А потом, потому что мне, видимо, мало самоистязания, добавляю:

— Если вдруг появятся вопросы или сомнения, ты знаешь, где меня найти.

Мэдди быстро кивает, благодарность буквально написана у нее на лице, и мы продолжаем до тех пор, пока не срабатывает сигнал на моих часах, отмечая конец нашего самого последнего сеанса физической реабилитации.

Странно. После нашего объятия на прошлой неделе я ждал облегчения, которое должен был принести этот момент, — утешительной мысли о том, что у моих чувств к Мэдди есть срок годности.

Но теперь, когда этот день наконец настал, я чувствую лишь оглушающую растерянность и укол горьковатого разочарования.

И меня накрывает: я буду по ней скучать.

По какой-то извращенной причине я буду скучать по тому, что каждый день видел свою пациентку двадцати одного года — по ее бесконечным вопросам и ее упорному желанию выздороветь.