Да, прослушивание не гарантирует, что меня возьмут в труппу. Но для меня значит все уже то, что мне дали шанс доказать, раз и навсегда, что я способна довести что-то до конца.

Когда начинается музыка, я тру правую ногу, игнорируя нарастающую болезненность, и иду еще раз. Ничего такого, с чем позже не справятся горячий душ и массаж.

Балет был постоянной частью моей жизни с самого детства. Первый урок я взяла в четыре года и с тех пор шла к своей главной мечте: получить диплом по балету, попасть в труппу и сделать карьеру из того, что люблю.

Семнадцать лет назад я пообещала своей первой преподавательнице балета Грейс, которая теперь моя невестка, что не перестану танцевать, пока это делает меня счастливой. Пока от этого становится легче на сердце. Я сдержала это обещание.

Я не остановлюсь. Никогда. И если двенадцать часов репетиций в день — цена за жизнь мечты, значит, так тому и быть.

Музыка заканчивается и начинается снова.

Адажио, повороты, плие, тандю, рон-де-жамб, пети аллегро, гран аллегро, снова.

Я не провалюсь из-за того, что недостаточно репетировала. Я не упущу этот шанс. Мне невероятно повезло — в двадцать один год мне почти на блюдечке поднесли карьеру моей мечты, и я не собираюсь ее растратить.

Посиделки с друзьями подождут. Встречи с семьей тоже могут подождать.

Телефон подает сигнал, но я его игнорирую. Наверняка это одно из ежедневных напоминаний от брата.

— Тише едешь — дальше будешь, — говорит он. Всегда такой мудрый, человек, который, как и я, слишком рано повзрослел. — Мы все верим, что у тебя получится. Я верю в тебя больше всего, ты же знаешь. Ты справишься, принцесса. Не будь к себе слишком жестокой.

— Я знаю, Сэмми, — отвечаю я ему каждый раз, одновременно ненавидя и любя его защитную заботу, в которой выросла.

Я обещала приехать к ним в Уорлингтон после выпуска, но потом случилось это прослушивание. Они понимают — всегда понимают, моя поддерживающая семья. И я стараюсь не зацикливаться на чувстве вины, которое накрывает каждый раз, когда я возвращаюсь домой. Я не хочу снова становиться для них проблемой. Мне не нужно, чтобы они—

Не сейчас, Мэдди. Останови эту мысль, даже не начиная. Сосредоточься.

Адажио, повороты, плие, тандю, рон-де-жамб, пети аллегро, гран аллегро.

И все же зияющая пустота в груди раскрывается еще шире.

Меня любят. Меня ценят. Я выросла с крышей над головой, с едой на столе, в семье, состоявшей не из мамы и папы, а из двух людей, которые изо всех сил боролись за то, чтобы обо мне заботились.

Меня любит брат. Меня любит Грейс. Меня любит племянница.

У меня есть деньги на счете.

У меня есть друзья и диплом колледжа.

У меня есть все, о чем только можно мечтать, и даже больше.

И вот в этом-то и проблема. В этом чертова проблема.

Еще мгновение и я заперта у себя в голове, считаю свои благословения, лишь бы не утонуть в кошмарах.

А в следующий — моего будущего больше нет.

Резкая боль пронзает ногу, и лодыжка подламывается.

Я падаю так, будто конечности мне не принадлежат, будто я больше не управляю телом, которое дало мне так много.

— Черт, черт, черт. Черт, — выдыхаю я, задыхаясь, обхватив пальцами правую лодыжку и крича от боли.

Это неправильно. Так не должно быть.

Нет. Нет. Нет…

Я жду, надеясь проснуться от дурного сна, но боль, расходящаяся по ноге, говорит о том, что я отказываюсь признавать. Я не сплю.

Слезы падают к моим ногам, и горе обрушивается разом — как беспощадная приливная волна.

Я пытаюсь пошевелиться, но ощущение такое, будто кто-то режет лодыжку острым ножом.

Я плачу и кричу, зовя свет, который постепенно гаснет, пока вокруг не остается сплошная тьма.

Я плачу по той маленькой девочке, которая хотела лишь верить, что в ее жизни хоть что-то может быть прочным. Что-то, что можно построить и вырастить самой.

И я кричу.

И кричу.

А потом не чувствую уже ничего.

Мэдди

— Давай, принцесса. Тебе нужно хоть что-то съесть.

Если я и издаю какой-то звук в ответ, то совершенно непроизвольно. Я не хочу сегодня быть в сознании.

Разумеется, с моим старшим братом полумеры никогда не работают.

Он заканчивает готовить сырный омлет — мою еду утешения — на крошечной кухне моей квартиры-студии и оборачивается, чтобы посмотреть… вернее, строго уставиться на меня, скрестив на груди свои массивные, покрытые татуировками руки.

— Только попробуй еще раз буркнуть, юная леди, — говорит он. Наполовину шутя.

Я снова бурчу, потому что, да, я все еще не хочу сегодня быть в сознании, а он это прекрасно знает. В конце концов, я прожила под его крышей четырнадцать лет.

Обычно ему не нравится, когда я слишком раздражительная, поэтому тот факт, что он лишь вздыхает и садится рядом со мной на кровать, говорит сам за себя.

Я упустила шанс всей жизни. И мне следует себя жалеть.

И я жалею. Больше всего на свете — жалею.

Он кладет теплую ладонь мне на плечо.

— Как лодыжка?

Отвратительно, Сэмми. Просто отвратительно.

В ответ он получает лишь пожатие плеч, и чувство вины снова начинает меня разъедать.

Я никогда не бываю такой сложной — не с ним. Я люблю брата больше жизни и никогда не забываю, на какие жертвы он пошел с того самого дня, как я родилась у матери, не готовой к ребенку. Он всегда был для меня и братом, и лучшим другом, и отцом, и защитником. Без его любви и поддержки я бы просто пропала.

Но…

Не говоря ни слова, он возвращается на кухню, достает из морозилки пакет со льдом, оборачивает его полотенцем и кладет мне на лодыжку. Я смотрю в окно и тону в тишине спокойного утра Норкастла.

Небо ясное, птицы щебечут, солнечный свет пробивается сквозь белые занавески — подарок Грейс на новоселье. На подоконнике стоит еще один ее подарок — безумно крутая ваза для цветов в форме женского бюста. Сэмми считает ее ужасной. Ха.

— Прием через час. Тебе нужно поесть перед тем, как мы выйдем, — терпеливо говорит он. — Я знаю, ты нервничаешь, но я нашел тебе лучшего физиотерапевта на Восточном побережье. У доктора Симмонс огромный опыт работы со спортсменами, и все они полностью восстановились. Ты в надежных руках.

Сегодня мой первый день реабилитации из-за заднего импиджмента голеностопа. И нет, это не кошмар — я уже не раз щипала себя, чтобы убедиться.

Наверное, мне повезло, что операция не нужна, а значит, восстановление должно пройти быстрее.

Но разве это имеет значение? В Балет Норкастла я не попаду. Прослушивания — редкая, разовая возможность. Упустил шанс и все. Их не раздают направо и налево, и второго раза у меня не будет.

— Я не голодна. — Голос звучит хрипло, когда я наконец говорю. Возможно, потому, что с тех пор, как вчера пожелала ему спокойной ночи, я не произнесла ни слова. Да и говорить особо не о чем.

И этот доктор Симмонс мне тоже не интересен, каким бы хорошим он ни был, он не исправит волшебным образом то, что я так глупо угробила. Но Сэмми об этом знать не нужно.

Брат делает глубокий вдох, один из своих раздраженных, и проводит ладонью по лицу. Может, это делает меня паршивой сестрой, но только сейчас я замечаю темные круги под его глазами и усталость, проступающую в каждой черте. У меня сжимается сердце.

Я веду себя как сволочь. Неблагодарная, эгоистичная сволочь, которая получает больше любви и поддержки, чем могла бы когда-либо пожелать, но все равно ноет из-за того, чего у нее нет.

После того как я травмировала лодыжку в танцевальной студии, я почти не могла двигаться. К счастью, Кайл был неподалеку и отвез меня в приемное отделение.

Скажем так, ни у меня, ни у брата нет хороших воспоминаний о моем предыдущем визите туда. Открытая рана на голове? Да, день был так себе.

Ему сообщили из больницы, и он ехал без остановок несколько часов, пока не добрался сюда. Он поблагодарил Кайла и взял все на себя, отвез меня домой и оставался со мной последние несколько дней. Покупал продукты, убирался, менял лед и компрессионные повязки, звонил в реабилитационный центр… Он делал все.