И когда я смотрю вниз и вижу, как головка утопает в ней, я ругаюсь сквозь зубы.

— Черт возьми.

Она двигает бедрами так, что мой член выскальзывает, потом снова хватает его и опять насаживает головку.

— Только головку, — стонет она, руша все мои стены. Она выгибается, задыхаясь. — Черт, это так хорошо.

Я накрываю своей рукой ее ладонь, все еще сжимающую мой член.

— Только головку, да? — Я вынимаю его, и звук ее влажности наполняет комнату, потом ввожу обратно, чуть глубже. — Хочешь еще моего члена, малышка?

— Да, — всхлипывает она.

И потому что ради этой женщины я готов на все, я продвигаюсь глубже и завороженно смотрю, как ее тугая хватка поглощает меня от кончика до основания. Он исчезает между ее обнаженными губами, уступая месту влажному теплу, в котором я мог бы остаться навсегда.

Ее стенки сжимаются вокруг меня, душа мой член. Я не могу оторвать взгляд, вынимая его и снова медленно вводя, раз за разом. Не думаю, что когда-либо видел что-то настолько чертовски эротичное.

— Сильнее, — умоляет она, моя сладкая.

Я хватаю ее за бедро одной рукой, за волосы — другой, и наклоняюсь к уху, чтобы прошептать:

— Моя девочка хочет, чтобы я кончил в нее?

Отчаянный всхлип срывается с ее губ.

— Д-да. Боже, да.

Моя выдержка рассыпается. Я отпускаю ее волосы, обхватываю бедра и вбиваюсь в нее так сильно, как она просила. Так сильно, как я мечтал — дольше, чем когда-либо позволю себе признать.

Ее всхлипы, мои стоны, удары моих яиц о ее задницу, наша влажность наполняют темную комнату — запретные звуки, о которых я никогда, даже в самых диких фантазиях, не смел мечтать.

Не в силах выдержать удовольствие, она выгибается и оказывается у меня на коленях, я — на коленях, и она сама насаживается на мой член. Мои жадные пальцы сжимают ее соски, потом опускаются к пульсирующему клитору.

— Джеймс, — задыхаясь, стонет она, покрывая мои пальцы своей влагой. — Я не могу. О боже. Я не могу.

— Последний шанс, — рычу я ей в ухо. — Скажи сейчас, чтобы я вышел, или я заполню тебя до чертовых краев.

— Да, да, — шипит она. — Кончи в меня, Джеймс. Черт.

Все вокруг перестает существовать — остается только женщина в моих руках, с которой мы вместе срываемся за край.

Мы падаем одновременно. Неловко. Громко. Страстно.

Я все еще внутри нее, выплескиваясь так, как она хотела. Так, как мне, черт возьми, было нужно.

Я медленно рисую круги на ее чувствительном клиторе, помогая ей спуститься с собственной вершины, пока заполняю ее до последнего сантиметра.

Когда я осторожно выхожу из нее, мой взгляд приковывается к ее разрядке, покрывающей мой член, и я понимаю — мне не стоило смотреть. Не стоило смотреть, как моя сперма вытекает из ее переполненного входа, потому что это зрелище я никогда, никогда, черт возьми, не выброшу из головы.

Она падает на матрас, обессиленная и тяжело дышащая, а я быстро целую ее в лоб и исчезаю в примыкающей к спальне ванной. Я быстро привожу себя в порядок и беру горячую влажную салфетку, чтобы привести в порядок ее.

Но, выходя из ванной, я натыкаюсь на нее. Она хихикает, врезаясь мне в грудь, и мои руки взмывают, обхватывая ее талию, чтобы удержать.

— Прости, — бормочет она.

— Я как раз хотел привести тебя в порядок. — Мой голос звучит мягко, нежно, и я сам не знаю почему.

Со мной такого никогда не бывает. За все годы после последних отношений, когда я спал с женщинами, никакого «после» не существовало. Не пойми неправильно — я не был козлом, но границы всегда оставались четкими. Уговор был простой: секс без обязательств — и домой. Они заботились о себе после, и я — о себе. По отдельности.

Но теперь…

Теперь я не могу не убедиться, что с ней все в порядке. Мне нужно позаботиться о ней, сделать так, чтобы ей было удобно.

— Можно я лучше воспользуюсь твоим душем? — спрашивает она с ноткой застенчивости в голосе, словно я только что не трахал ее без защиты.

— Что угодно. — А потом, потому что я действительно не понимаю, что делаю, добавляю: — Хочешь остаться на ночь?

Она замирает в моих руках. На мгновение я проклинаю себя, думая, что перешел черту, но потом она спрашивает:

— А где я буду спать? — словно всерьез это обдумывает.

Моя рука находит ее затылок, большой палец ласково скользит по коже.

— Рядом со мной. — Я никогда не узнаю, почему мой голос вдруг становится хриплым, почему в груди раскрывается что-то похожее на уязвимость. А вдруг она скажет «нет»?

Она не отвечает. Во всяком случае, не словами.

Поднявшись на цыпочки, Мэдди накрывает мои губы своими и я думаю о том, что же со мной станет, когда взойдет солнце.

Мэдди

Я вчера вырубилась мгновенно. Измотанная, опустошенная, удовлетворенная, растерянная и со всем хорошим и плохим вперемешку.

Вот что бывает, когда поддаешься самым сокровенным желаниям, целуешь своего бывшего — а может, все еще нынешнего? — физиотерапевта и посылаешь последствия к черту: в голове образуется полный бардак.

И отчетливая ноющая боль между ног.

Когда следующим утром я медленно просыпаюсь, немного дезориентированная, первая мысль обрушивается на меня с размаху: я не просто спала рядом с Джеймсом… я спала с ним.

Нет, не спала — мы трахались. Хорошо. Жестко.

И — да. Я в его одежде. В старой футболке и спортивных штанах, которые он дал мне вчера.

Я жду, когда меня накроет стыд, потом жду еще, но он так и не приходит. Странное ощущение — не чувствовать вины за то, что пошла за сердцем и позволила телу решать, но я принимаю его с благодарностью.

Да и как можно жалеть о том, что оказалась между простынями Джеймса? Очевидно, он знает, как пользоваться своим телом, знает, как управляться с моим, и вместе мы просто… взорвались. У меня никогда раньше не было настолько грубого секса, так что в вопросах удовольствия я была не слишком искушенной, но, как оказалось, учусь я быстро.

В ту секунду, когда его язык оказался во мне, я потеряла рассудок. Я так долго гадала, каково это — когда мужчина пожирает тебя, словно ты его последний ужин, и, клянусь, я до сих пор чувствую восхитительное трение его щетины о внутреннюю сторону бедер.

Я не могу толком объяснить, что чувствовала, переспав с Джеймсом прошлой ночью. Могу лишь сказать, что это было правильно — будто галактика, которой суждено было взорваться, наконец разлетелась на куски.

Но, потягиваясь на его огромной кровати, я понимаю, что для него это будет не так.

Потому что постель пуста, а Джеймса нигде нет.

Ну вот, началось.

Я знала, что так и будет, в ту самую секунду, когда вчера он сказал, что слишком стар для меня. Но я считаю это чушью.

Да, разницу в возрасте нельзя игнорировать, но мы ведь не делаем ничего неправильного.

Я не боюсь отстаивать себя и брать то, чего хочу, не позволяя кому-то управлять мной. Сэмми и Грейс с детства внушили мне, что у меня есть право на свободу, границы и независимость, и я не собираюсь забывать об этом сейчас. Ни ради какого-то мужчины.

К тому же я сама сказала ему отпустить все всего на одну ночь. Он сделал именно то, о чем я просила.

Но теперь утро, а значит, вчерашнее не повторится никогда — независимо от разницы в возрасте.

Проходит минута, прежде чем я наконец слышу звук — душ. Вспоминая ванную, примыкающую к спальне, где всего пару часов назад я приводила себя в порядок, я сажусь на матрас. Ноги едва достают до пола — настолько высокая кровать.

Закрытая дверь в нескольких шагах будто зовет меня. Манит.

Было бы глупо попытаться…

Попытаться что, собственно?

Залезть к нему в душ? А если он выгонит меня? А если, в отличие от меня, он жалеет о прошлой ночи?

Правда в том, что я хотела его ночью, когда высоко стояла луна, и сегодня, когда солнце светит сквозь облака, я все еще его хочу.

Может, я пожалею об этом секунд через десять. Может, я слишком испытываю судьбу. Но они всегда в итоге уходят — так какая разница, если я ускорю процесс?