— Я хочу, чтобы ты меня поцеловал, — шепчу я, и в моем голосе нет ни тени сомнения.

Я никогда не просила любви, которую, как мне кажется, заслуживаю. Но, может быть, пришло время.

Может, я все это время ошибалась.

Дыхание Джеймса смешивается с моим, наши лица всего в нескольких сантиметрах друг от друга. В кабинете Моники темно, единственный свет — от компьютера и из-под двери, и все же я вижу колебание в его глазах. И сожаление.

— Мы не можем, — говорит он так, будто ему самому от этого больно.

Вместо того чтобы позволить сердцу рассыпаться, как оно того хочет, я требую:

— Почему?

Наша команда забивает снова, и рев трибун почти заглушает его голос, но я слышу каждое слово.

— Я слишком стар для тебя.

Разницу в возрасте я никогда не игнорировала, но и никогда не позволяла ей управлять мной. И не начну сейчас.

— Мы уже говорили об этом, Джеймс. И я прошу всего лишь о поцелуе, — бормочу я, боясь повысить голос и разрушить наш пузырь. — Мы оба взрослые.

Он тяжело сглатывает.

— А что будет после поцелуя, Мэдди? Ты правда думаешь, что мы сможем на этом остановиться?

— Нет.

Джеймс отворачивается, губы сжаты в тонкую линию. Он выдыхает — сдавленно, с досадой.

— Как ты себя чувствуешь?

Растерянно. Воодушевленно. Тревожно. Слишком остро.

— Лучше.

— Тогда тебе стоит вернуться к работе.

В его словах нет жестокости или холода — только сухой факт. Они не убивают меня изнутри. Почти.

Мне совсем не хочется возвращаться туда, но чем меньше чаевых я заработаю, тем больше денег придется брать у Сэмми, так что я поднимаюсь с дивана.

Я поправляю форму и уже собираюсь выйти, когда его низкий, глухой голос останавливает меня.

— Подожди меня, когда у тебя закончится смена.

Мэдди

Джеймс не сводит с меня глаз до самого конца вечера.

Он сидит в дальнем углу бара и целый час тянет одну бутылку воды, пока наша команда не выигрывает матч и зал не начинает пустеть.

Раньше он выразился предельно ясно, и я не настолько наивна, чтобы ждать, что он вдруг чудесным образом передумает, хотя этот уголек надежды все еще жжет.

Я слишком стар для тебя, — сказал он, будто я хоть на секунду забыла о нашей разнице в возрасте. Ни на секунду.

Но я ведь не требую от него невозможного. Я не прошу брачного контракта или клятвы вечной любви.

Мне нужен лишь вкус. Только он — и, возможно, тогда я смогу убедить себя, что все кончено.

Фактически он проводит очень четкие границы, и я должна их уважать. И я буду. Кого вообще волнует, что я достаточно взрослая, чтобы заказывать алкоголь в баре? Платить за жилье и быть самостоятельной? Понимать, чего хочу — ну, почти, — и быть достаточно упрямой, чтобы идти к этому? Никого. Потому что мне двадцать один. Целых десять лет разницы между нами, и я не вижу в этом трагедии, но и давить на него не собираюсь.

То, что мне пришлось повзрослеть раньше многих ровесников, не означает, что я полностью зрелая, я это понимаю. Но я также знаю, что выросла в стабильной, здоровой семье, которая научила меня распознавать людей, способных воспользоваться мной — и не одним способом.

Старше он или нет, Джеймс не пытается мной манипулировать. Если бы пытался, он не боролся бы так отчаянно с теми инстинктами, которые, похоже, у нас общие.

Пожалуй, есть и один плюс в сегодняшнем фиаско. Все столики, которые я обслуживала, видели весь этот цирк с Жутким Стариком Номер Один и оставили мне щедрые чаевые, чтобы приободрить. И я не жалуюсь.

Моника тоже отпустила меня раньше обычного — после финального свистка людей заметно поубавилось. Я как раз закрываю за собой дверь в подсобке, готовая наконец выбраться из этого тесного топа и поставить точку в дне, когда телефон в сумке подает сигнал.

Сообщение от Джеймса. Только что.

Джеймс: Я жду в машине снаружи

Я не отвечаю. Вместо этого спешу переодеться, сердце колотится так быстро, что мне кажется, оно вот-вот остановится.

Почти две полные недели он не выходил со мной на связь. Ни слова — даже чтобы сказать, что ему нужно время. Я бы поняла. Черт возьми, правда бы поняла. Но он лишил меня этого выбора — возможности самой решить, что делать с нашими… отношениями? Которых у нас нет и никогда не будет.

Где-то в глубине сознания я понимаю, что веду себя иррационально. Он вернулся, извинился, объяснился. Я это понимаю. И все же не могу погасить этот пожар в животе, наполняющий меня злостью, какой я еще не знала.

Потому что я устала позволять тем, кто уходит, возвращаться и снова топтать меня. Я отстояла себя перед отцом, не уступила, пока он не ушел, и сегодня исключений не будет.

Больше никогда. Им не позволено уходить и возвращаться, когда им вздумается. Это чушь.

Я хватаю вещи, машу на прощание Монике и Мэтту и выхожу в холодный ночной воздух.

Джеймс ждет меня, как и обещал, опершись на капот своей машины, скрестив массивные руки на груди.

Он не отводит взгляда, пока я пересекаю парковку, и я точно знаю момент, когда он это видит, потому что чувствую тот же сдвиг внутри.

Я останавливаюсь перед ним, всего в нескольких сантиметрах от тепла его тела, и говорю:

— Ты ушел.

Голос не дрожит. Слова режут без колебаний.

— Ты пообещал, что будешь рядом, а потом ушел. Ты нарушил свое слово.

Его огромное тело не двигается ни на миллиметр. Ни руки. Ни грудь. Ни резкая линия челюсти.

Он даже не моргает — этот мужчина, которому никогда не недоставало пугающих качеств. Но я не отступаю перед холодом за этими красивыми глазами, в которых терялась бесчисленное количество раз.

Проходят секунды. Потом целая минута. Он все еще молчит. Губы, которые всего час назад я призналась, что хочу поцеловать, сжаты намертво.

Мне хочется читать его мысли, но одновременно я слишком боюсь того, что там найду. Думаю, не будет ли это слишком больно. Не обожжет ли.

Не сломает ли меня.

Он делает шаг вперед. Потом еще один. И вот та самая рука — огромная — ложится на мою щеку, бережно удерживая ее в теплой ладони.

— Мэдди, — мое имя срывается с его губ одним выдохом, чем-то средним между болезненным шепотом и вздохом.

Я моргаю, глядя на него снизу вверх, не уверенная, имею ли право вообще дышать. Кажется, не смогла бы, даже если бы захотела.

Когда его лоб касается моего — так мягко, как я никогда раньше не видела его ни в чем, — я немного таю.

А когда он снова заговорил, я растаяла целиком.

— Прости, что причинил тебе боль.

Голос низкий, хриплый, и мне кажется, его пальцы на моей коже слегка дрожат. Но, возможно, это лишь воображение.

— Я не понимаю, что со мной происходит, Мэдди. Почему мне так чертовски страшно из-за этого.

Я сглатываю, горло сухое, словно наждачная бумага.

— Мне тоже страшно.

— Почему? — я чувствую, как он хмурится, прижимаясь лбом к моему.

И вот мы здесь.

— Потому что я заставляю всех уходить.

Я снова сглатываю. Сердце бешено скачет в груди, пульс гремит в ушах.

— Я заставила уйти тебя. Я сказала, что нам стоит снова увидеться, и это тебя напугало.

Его большой палец касается моей щеки, прямо под глазом, и только тогда я понимаю, что по коже скатилась слеза.

— Ты меня не оттолкнула, малышка. Никогда бы не смогла.

Джеймс закрывает глаза и глубоко вдыхает через нос.

— Мне безумно стыдно за то, что я исчез вот так, но обещаю: это не имело к тебе или твоим словам никакого отношения. Ты никогда не заставила бы меня уйти. Никогда. Потому что я не хочу уходить от тебя. Ты меня понимаешь?

Я судорожно глотаю воздух и слегка киваю.

— Кто это с тобой сделал, Мэдди?

Резкая перемена в его голосе застает меня врасплох.

— Кто сделал тебя такой недоверчивой, такой настороженной? Кто заставил тебя поверить, что ты виновата в поступках других людей?