В трубке раздается звук, подозрительно похожий на смешок.

— Рад это слышать.

А потом он добавляет нечто, от чего у меня перехватывает дыхание.

— Это мой рабочий телефон, так что, если у вас будут вопросы по домашнему уходу, звоните. Я также доступен после пяти и по выходным.

Я сглатываю.

— Я… Ладно. Спасибо.

Бессмысленно говорить, что я не хочу его беспокоить. Я и так знаю, что он ответит: что все в порядке, что это его работа, что пациенты — его приоритет.

— Хороших выходных, мисс Стивенс.

Его низкий, рокочущий голос вызывает странное покалывание в голове — неприятным его точно не назовешь.

Да что со мной происходит?

— Вам тоже, доктор Симмонс.

Я запинаюсь.

— Спасибо, что позвонили. Я правда очень это ценю.

Пауза.

— Не за что. Позвоните, если я вам понадоблюсь.

Понадоблюсь. Почему мой мозг зациклился именно на этих двух словах?

— Я серьезно, хорошо? — настаивает он.

— Хорошо, — бормочу я, с трудом заставляя дыхание выровняться.

Меньше всего я ожидала сегодня, да и вообще когда-либо, звонка от моего замкнутого, ворчливого физиотерапевта, который решил узнать, как я после панической атаки. И все же вот мы здесь.

Когда мы заканчиваем разговор, я замечаю, что сейчас всего на несколько минут позже пяти. Он позвонил мне сразу после окончания смены?

Я сажусь на диван и смотрю на телефон, раздумывая, не является ли то, что я собираюсь сделать, самой глупой идеей на свете.

Внезапно набравшись смелости, я разблокирую экран, открываю недавние вызовы и сохраняю его номер под именем «Доктор Ворчун».

Мэдди

День десятый? Пятнадцатый? Молчание с Кайлом идет ровно так, как и ожидалось, — ужасно. После травмы он прислал мне несколько сообщений, но я так и не решилась их открыть. С последнего прошло уже три дня, и я не могу сказать, что удивлена тем, что он перестал писать. В конце концов, я худшая подруга на свете.

Но вся эта история с Кайлом, лишь камешек в ботинке по сравнению с сообщением, от которого я проснулась сегодня утром.

Мама хочет меня увидеть. После года полного молчания и еще более долгого отсутствия личных встреч она вдруг решила ворваться в жизнь дочери, делая вид, будто ничего не произошло.

— Привет, принцесса.

Голос брата звучит в трубке бодро, а жаль, потому что сейчас я испорчу ему настроение на весь день. А может, и на неделю.

— Как лодыжка?

— Лучше. Я могу немного ею двигать, — отвечаю я. Сегодня она побаливает, но лишний раз волновать его не хочу. Я люблю Сэмми, но он тот еще папаша. — Ты на работе?

— У меня обеденный перерыв.

Я и так это знала, просто хотела убедиться.

— Я снова бью Аарона, так что он не будет против, если я повисну на телефоне подольше.

Аарон — старший двоюродный брат Грейс, хотя росли они как родные. Я не зря называю его дядей Аароном.

— Что он набивает? — спрашиваю я, устраиваясь поудобнее на кровати. Быстро принюхавшись к наволочке, мысленно решаю позвонить кому-нибудь из друзей и попросить помочь сменить постельное белье, потому что это уже становится противно.

— Отпечаток ножки Ханны у него на груди, — отвечает брат.

Ханна — третий ребенок Аарона и единственная дочь, она родилась четыре года назад и является самым очаровательным существом на свете. Хотя Аарон настаивает, что она вся в него, свою потрясающую внешность она явно унаследовала от моей тети Эмили.

— Мило.

Я прочищаю горло и решаю, что тянуть больше не хочу.

— Слушай, угадай, кто написал мне сегодня.

Воздух будто меняется. Мы даже не в одном штате, но я это чувствую. Брат понимает.

В трубке раздается тяжелый вздох.

— Мама?

— Ага.

Еще один вздох — громче и куда раздраженнее.

— Чего она хочет?

Пальцы находят распустившуюся нитку на пледе, которым я обычно накрываю кровать.

— Сказала, что хочет встретиться, но не уточнила ни когда, ни где.

— И что ты ответила?

Я сглатываю.

— Пока ничего.

Ладони начинают потеть, и я напоминаю себе, что брат не станет меня за это отчитывать. Никогда. С тех пор как в четыре года он стал моим официальным опекуном, он делал все, чтобы я могла видеться с мамой при любой возможности. Он никогда не говорил о ней плохо при мне и никогда не пытался настроить меня против нее. Для него всегда было важно, чтобы у нас были хорошие отношения между матерью и дочерью, несмотря ни на что.

Со временем он перестал стараться, и я не могу его за это винить. В этом есть и моя вина. Она позаботилась о том, чтобы я это прекрасно понимала.

— Чего ты хочешь? — Его голос становится серьезным, и я мысленно проклинаю себя за это. Я знала, что испорчу ему настроение, но не сказать брату не могу. Без него я потеряна.

— Я не знаю, — бормочу я. Когда дело касается мамы, я не могу понять, где правильно, а где нет. У меня не осталось сил — ни в голове, ни в сердце — разбираться. — А ты как думаешь, что мне делать?

— Я не буду говорить тебе, как с этим справляться, Мэдди. Это твоя жизнь и твои отношения. Я не имею права вмешиваться.

Он назвал меня Мэдди.

Мэдди.

Я не слышала, чтобы он называл меня по имени… Я даже не помню, когда в последний раз брат не говорил «принцесса» или какое-нибудь другое ласковое прозвище. Почему кажется, будто он только что ударил меня в грудь?

Я понимаю, что его злит то, что мама давно не выходила на связь, и знаю, что он не злится на меня, но… Черт. Мэдди?

— Хорошо.

Я сглатываю ком в горле.

— Я скажу тебе, что решу, когда определюсь.

— Не расстраивайся, орешек. Что случилось?

Голос становится мягче, в нем меньше раздражения, и мне сразу легче.

— Ничего, — вру я, и готова поставить левую руку на то, что он чует ложь за километр. — Я просто вымоталась. Неделя была тяжелая.

Он негромко мычит, будто понимает, что я недоговариваю. Если честно, я и сама не уверена, что знаю всю правду.

— Реабилитация идет нормально? Доктор Симмонс и правда такой хороший, как говорят?

Да, с руками у него все в порядке.

Стоп.

Нет.

Прекрати, Мэдди. Ему же лет сто.

— Он… отличный.

Я прочищаю горло и надеюсь, что брат слишком устал, чтобы заметить, как по необъяснимой причине мой голос стал выше.

— Правда хороший. Прогресс медленный, но я настроена оптимистично.

— Вот это мне нравится слышать, — радуется он.

Мои губы едва заметно изгибаются.

— Созвонимся позже, ладно?

— Ладно, принцесса.

Он медлит.

— Что бы ты ни решила насчет мамы…

— Я обсужу это с тобой.

— Что? Нет.

Он почти оскорблен.

— Я хотел сказать, что я с тобой при любом решении. Мы все с тобой, понимаешь? Делай так, как лучше для тебя, и не думай ни о ком другом.

Я сглатываю.

— Так и сделаю.

— Хорошо.

Он звучит не слишком убежденно, но и не настаивает.

— Напиши мне позже. Я тебя люблю.

Я зажимаю переносицу — головная боль накрывает внезапно и будто ослепляет все чувства.

— Я тоже тебя люблю, Сэмми.

И словно мою мать призвала некая мощная сила вселенной, меньше чем через пять минут после того, как я заканчиваю разговор с братом, телефон вибрирует от нового сообщения.

Мама: Я буду в Норкасле в пятницу. Ты свободна для ужина? Место выбери сама.

Я переплетаю пальцы, пытаясь унять дрожь в руках. Не помогает.

✽✽✽

То, что когда-то удивляло моего психотерапевта в Уорлингтоне, — несмотря на то, что мне было всего четыре года, я помню немало подробностей жизни с родителями.

Я помню запах маминых сырных омлетов, моей любимой еды в детстве, и звук, с которым она каждый вечер наливала алкоголь в стакан. Она думала, что я сплю, но я всегда выбиралась из кровати: мне хотелось узнать, чем занимаются взрослые, когда дети спят. Особого впечатления это на меня не производило.