— Открытое прослушивание? — переспрашиваю я. — Разве прослушивания не только по приглашениям?

— Обычно да, но в этом году мы хотим поэкспериментировать, — отвечает она. — Оно будет открыто всего три дня, так что следи за объявлениями. Думаю, информация есть на нашем сайте, или Кайл тебе напомнит.

— Конечно, — сияет он, будто это предложение сделали ему самому.

— Спасибо. Я подумаю, — говорю я, все еще ошарашенная, все еще без дыхания, все еще растерянная и все еще злая.

Вселенная сейчас издевается надо мной?

Она дарит мне еще одну улыбку — ту, которую я больше не считаю доброй. Не после того комментария.

— Было очень приятно познакомиться, Мэдди. Увидимся в понедельник, Кайл. Развлекайтесь.

Если честно, я не помню, чтобы попрощалась с ней в ответ. Зато я помню, как Кайл повернулся ко мне с огромными, сияющими глазами и беззвучно закричал.

— Мэдди! — прошептал он. — Это же невероятно. Боже мой. Ты собираешься это сделать?

Я знаю, Джеймс говорил, что мне не стоит пробовать силы в профессиональном балете как минимум год, но вдруг…

— Я подумаю, — решаю я.

Его лицо вытягивается, и я смеюсь, обвивая руку вокруг его локтя.

— Пойдем. Ты еще не познакомил меня со всеми подряд и их мамами.

Когда Джеймс забирает меня через час, я не упоминаю ни Сюзанну Аллард, ни прослушивание. Не говорю о том странном комментарии, о том, как паршиво он заставил меня себя почувствовать, и о том, насколько я сейчас растеряна в вопросах собственного будущего.

А что, если я возвела Балет Норкасла на пьедестал точно так же, как мои школьные подруги — ту новенькую?

Что, если это всего лишь учреждение, набитое классовым высокомерием и раздутыми эго?

Это точно не та среда, в которой я хочу быть. И уж тем более работать.

Но Кайл ведь не такой, так что, возможно, я просто перегибаю. Может, это всего лишь одно плохое яблоко. Или два. Или три.

Да и возможность прослушивания зимой кажется нереальной. К тому же я уже знаю, каким был бы ответ Джеймса, если бы я об этом заговорила.

Я скажу ему… когда-нибудь.

Только не сегодня.

Джеймс

Этого не должно было случиться. Ничего из этого. Никогда.

Это должно было остаться всего лишь нелепой ошибкой, неудачным сбоем, туманом, который рассеивается, не успев сгуститься.

Но вопреки моей воле все превратилось в способ разрядки, в попытку снять напряжение, копившееся между нами. В разовую связь, которая не должна была значить ничего. Ни для кого из нас. Для меня — точно.

Двенадцать лет назад я пообещал себе больше никогда не опускать стены.

Двенадцать лет назад, когда меня заставили собирать себя заново с самого фундамента, я дал клятву никого не впускать, пока не исцелюсь. А исцелился ли я?

Любовь и отношения никогда не были для меня в приоритете. Старший брат и бывшая девушка позаботились о том, чтобы так и оставалось.

Годами родители пытались вразумить меня — вероятно, ради мира в семье. Они подталкивали меня к терапии, и какое-то время она помогала, но я упрямо считал, что дальше справлюсь сам. Я ошибался.

Возможно, мне стоит повзрослеть и все-таки записаться на сеанс. Потому что Мэдди…

Черт. Опять.

Я не могу перестать думать о ней, даже когда твержу себе, что все это закончится лишь разбитым сердцем.

Хуже всего то, что я не хочу переставать ее видеть, целовать, дарить ей удовольствие, слышать этот смех, который сводит меня с ума.

И каждый раз, когда я убеждаю себя, что все — вот сегодня все полетит к черту, этого не происходит.

Я не понимаю, чему больше рад — облегчению или разочарованию.

В довершение этого бардака, в который в последнее время превратилась моя жизнь, Эндрю снова написал мне вчера вечером, попросил встретиться. Я не ответил.

Голова вот-вот взорвется. Мне нужно ненадолго уехать, сбежать от этого города, от этой вечной головной боли — пусть даже всего на пару дней. Но по какой-то причине каждый раз, когда я думаю о том, что не увижу ее, внизу живота оседает тяжелый ком.

Я пообещал Мэдди, что не оставлю ее, и хотя поездка на выходные в мой домик у озера не означает, что я ее бросаю, я совсем не хочу ехать один. Совсем. И это проблема — самая большая из всех, что у меня когда-либо были. Потому что за все свои тридцать один год я ни разу не чувствовал потребности быть с кем-то.

Когда растешь со старшим братом, которому на тебя плевать, ты учишься быть самостоятельным, если хочешь выжить. Эти привычки перешли со мной во взрослую жизнь, и мама всегда говорила, что это хорошо: значит, я не буду влезать в токсичные отношения или дружбу. Мне хватает самого себя, мне хорошо, я целый и самодостаточный, и все же…

Мои мысли прерывает знакомая шатенка, идущая к машине. Она улыбается — и туман в голове рассеивается в одно мгновение.

Меня должно настораживать, что она имеет надо мной такую власть после десяти лет, в течение которых я выстраивал защиту вокруг сердца.

— Полагаю, сегодня все прошло хорошо с девочками? — спрашиваю я, выезжая с парковки у нового места работы Мэдди. Она все еще берет смены в пабе Моники, но сегодня вечером она только моя, и я собираюсь дать ей понять, как сильно скучал.

— Я думала, эта работа мне не понравится, но вот мы здесь, — признается она, и счастье светится у нее на лице. — Мы уже обсуждаем, чтобы после этого месяца удвоить мои часы.

Гордость разливается по груди.

— Я знал, что тебе понравится. А как ты смотришь на возвращение к танцам?

Одной рукой я держу руль, другой кладу ладонь ей на бедро, и через мгновение ее пальцы переплетаются с моими.

— Странно. Я думала, будет горько-сладко, но… — она пожимает плечами. — Я настроена оптимистично. Думаю, преподавание пойдет мне на пользу, даже если это не совсем то, что я представляла сразу после балетной школы.

— Твоя лодыжка полностью восстановится, — не раздумывая, я подношу ее костяшки к губам. — Прости, что это занимает больше времени, чем тебе хотелось, но я горжусь всем, чего ты добиваешься.

Восхищение распускается в груди и цепляется за сердце каждый раз, когда я на нее смотрю. В жизни я восхищался разве что родителями и парой футболистов. И уж точно никогда — кем-то настолько моложе меня.

Нежный румянец заливает ее щеки.

— Ты очень мне помогаешь, — почти смущенно говорит она. — Ты дал мне смелость и тот толчок, который был нужен.

— Это все ты, Мэдди. В тебе это всегда было.

— Да, но ты помог мне это вытащить, — настаивает она, и я не буду врать: это наполняет меня мощным приливом уверенности.

После травмы я бросил колледж и никогда не думал, что вернусь. Я не видел смысла в жизни, не мог найти цель, а потом брат сжег и то, что осталось. Месяцами я валял дурака в доме родителей, жалел себя и заглушал тоску выпивкой, пока отец наконец не сорвался.

Он дал мне неделю, чтобы привести себя в порядок, иначе я буду спать на улице.

И я привел. Я взял себя в руки.

Когда мы подъезжаем к ее дому, я жду в машине, пока она собирается, стараясь не думать обо всем, что сейчас происходит в моей жизни. Не выходит.

Я понимаю, что это безумие, в ту же секунду, как мне приходит эта мысль. Она никогда не согласится, да и спрашивать мне не следует. У меня нет на это права, когда мы всего лишь две растерянные души, идущие рука об руку в темноте и игнорирующие, куда мы идем. И, возможно, игнорирующие то, чего на самом деле хотим.

— Я вернулась, — говорит она, как всегда улыбаясь, ослепительно и чертовски красиво. Я почти говорю ей. Почти.

Но затем она сокращает расстояние между нами и громко целует меня в щеку. Когда я не реагирую, она тыкает меня в руку и смотрит теми самыми оленьими глазами, которым я не в силах сопротивляться, и прежде чем успеваю понять, что делаю, слова вырываются сами.

— Хочешь поехать со мной в мой домик у озера на этих выходных?

Она удивленно моргает. Нас уже двое.