И именно это я твержу себе еще пятнадцать минут.

Я продолжаю врать себе, когда официант спрашивает, готова ли я сделать заказ или нам стоит подождать кого-то еще.

Я продолжаю врать себе, когда проходит час, а Джеймс так и не появляется, даже не удосужившись прислать чертово сообщение с извинениями, объяснением, хоть чем-нибудь.

Когда я выхожу из ресторана с пустым желудком и еще более пустым сердцем, я перестаю себе врать.

Он говорил, что всегда будет рядом со мной, но мне стоило догадаться, что верить его ложным обещаниям нельзя.

Он уже уходил однажды и, судя по всему, не чувствовал себя из-за этого плохо, раз сделал это снова.

Когда машина подъезжает к моему дому, телефон звонит.

Но это не Джеймс.

Это моя мать.

Джеймс

Я: Сегодня в шесть. У тебя тридцать минут.

Хотелось бы сказать, что я не видел брата уже десять лет, но, к сожалению, мне так не повезло.

Годами родители заставляли нас проводить вместе Рождество, но все остальные праздники, когда он бывал дома, я пропускал. Родители понимали почему и никогда не упрекали меня за это.

Они знают, что он сделал, но отговорка «он ведь тоже наш сын» со временем не теряет свежести. Единственная причина, по которой я не держу на них зла, — они правда хотят как лучше. Для них это не оправдание, а объяснение. Но это не значит, что мне не кажется, будто короткую соломинку вытянул именно я.

Это он оттолкнул меня в детстве, а потом — снова, когда мы уже повзрослели. Это он был ревнивым, агрессивным братом, тем, кто не выносил мысли, что я могу быть хорош в том, в чем он — нет. Это он переспал с моей девушкой, пока мы еще встречались.

Но теперь это уже не имеет значения, правда?

По сути, я единственный ребенок. И мне плевать, как плохо это выставляет меня со стороны.

Когда люди говорят: «Но он же твой брат, кровь не водица», они не понимают, что цитируют только половину фразы.

«Кровь завета гуще воды утробы» — вот полная версия, и смысл в том, что связи, которые мы выбираем сами, важнее тех, что даны нам рождением.

Вот почему мне абсолютно все равно, брат мне Эндрю или нет. Если бы он хотел отношений, возможно, ему не стоило всю жизнь быть первостатейным мудаком. Просто мысль вслух.

Он попросил встретиться на его работе — в каком-то пафосном офисе в центре, пообещав, что к моему приходу там никого не будет. И на этот раз он не соврал.

Все, что я знаю о взрослой жизни Эндрю, я узнал против своей воли. Родители любят делиться новостями, когда мы видимся, думая, что мне мешает гордость спросить. На самом деле он для меня практически мертв. Но вслух я этого не говорю — берегу сердце матери.

Поэтому, когда я захожу в маркетинговую фирму, где он работает, на две минуты позже назначенного времени, я уже знаю, чего ждать. Брови не поднимаются, выражение лица не меняется, когда мои голубые глаза встречаются с его карими.

Эндрю такой же широкий в плечах, как и я, но на несколько сантиметров ниже. Он — сплошное высокомерие, что ясно по кривой усмешке на лице, будто все это — сплошная шутка.

— Джеймс, — начинает он тем самым надменным голосом, который я был безумно рад больше никогда не слышать.

— Тридцать минут, — рявкаю я, подходя ближе к тому, что, по всей видимости, его стол. — Хватит херни.

Через час у меня свидание с Мэдди, и я уже предупредил ее, что немного задержусь, потому что это не может ждать еще один день. Я хочу покончить с этим, с разговором, который должен был состояться много лет назад, и вернуться к своей девушке, чтобы провести с ней другой, куда более важный разговор, давно назревший.

Потому что то, что между нами сейчас, меня больше не устраивает.

Я хочу ее всю. Всегда — с этого момента и до последнего вдоха. И я не собираюсь рисковать тем, чтобы потерять ее еще до того, как смогу быть с ней по-настоящему.

Меня возвращает в настоящий момент то, как лицо брата превращается в ледяное, жестокое — то самое, которое я слишком хорошо знаю.

— Чем обязан удовольствию?

— Ты бы и сам знал, раз уже несколько месяцев добиваешься встречи со мной.

— А, да. Это.

Несмотря на годы разлуки, я знаю брата как свои пять пальцев. И потому понимаю — удар последует. Так или иначе.

Он не добивался встречи из доброты душевной и не ради извинений за все, что сделал со мной. Это не про него.

Мои подозрения подтверждаются, когда он лезет в карман пиджака и протягивает какое-то приглашение. Я понимаю, что это, еще до того, как он открывает рот, но он все равно произносит вслух:

— Мы с Александрой женимся этой весной, и я хотел сказать тебе об этом лично. Надеюсь, увидимся там.

Его слова укладываются у меня в голове, принимая форму, пока я не убеждаюсь, что понял каждый слог. Убедившись, что мозг не выдал что-то настолько жалкое, я жду, когда придет злость.

Я ожидаю злости, но не потому, что он женится на моей бывшей. Совсем нет — все чувства к ней испарились в ту секунду, когда я застал ее с ним в постели.

Я думал, злость придет из-за брата. Из-за человека, который должен был быть рядом со мной всю жизнь, который должен был стать мне лучшим другом, а вместо этого до сих пор пытается причинить мне боль.

Двенадцати лет открытой вражды ему оказалось мало — ему нужно больше.

И я жду — один удар сердца, второй, третий — когда нахлынет ярость. Желание сорваться, ударить его, врезать по лицу, что угодно.

Но единственное, что вызывает во мне его свадебное приглашение, — искренний смешок.

Я пропускаю момент, когда вся его осанка меняется, когда плечи напрягаются, а самодовольная улыбка исчезает с лица.

Я пропускаю, как он сжимает кулаки и как дергается мышца на щеке, потому что слишком занят тем, что смеюсь.

Над ним.

Над всем этим… чем бы оно ни было.

Цирком, если давать название.

— Ты какого хрена смеешься? — требует он, грудь ходит ходуном, будто он только что пробежал марафон.

Я качаю головой, все еще улыбаясь, и позволяю себе взглянуть на Эндрю, на старшего брата, по-новому.

И вот тогда я вижу все.

— Это жалко, мужик. — Я сам удивляюсь, что в голосе нет ни жара, ни злости, только это странное, почти приятное веселье. Я забираю приглашение из его руки, просматриваю его секунд пять, затем сминаю в кулаке и швыряю в ближайшую урну. — Вот. Там ему и место.

— Да что с тобой не так? — Он бросается вытаскивать бумажку, разглаживает ее пяткой ладони, пытаясь убрать заломы. Когда становится ясно, что ничего не выйдет, он поворачивается ко мне, и ярость в его глазах мне слишком знакома. — Пошел ты, Джеймс. Серьезно, пошел ты. Я пытался протянуть оливковую ветвь, но…

Моя легкая улыбка исчезает, но голос я не повышаю.

— Предельно ясно, что ты пытался сделать, и это приглашение не было оливковой ветвью. Это была неудачная попытка уколоть.

— Уколоть?

— Ты правда думал, что мне не насрать, если ты женишься на ней, Эндрю? Или если ты вообще женишься?

Горло неожиданно сжимается, и я чертовски ненавижу себя за это.

Я никогда не представлял, что скажу брату все это. А потом вспоминаю, как Мэдди справилась с возвращением отца спустя семнадцать лет. Какой она была смелой. Какой сильной.

И только благодаря ее силе я говорю:

— Ты для меня никто, Эндрю. И она тоже. Ты больше не мой брат — не после всего, что ты сделал.

— Я все еще твой брат, — раздраженно бросает он, делая шаг ближе. — Я вообще не понимаю, в чем твоя проблема. Я всего лишь приглашаю тебя на свадьбу и имею приличие сделать это лично.

Он что, под чем-то? Другого объяснения у меня нет.

— Приличие? — слово кислит во рту. — Если бы в тебе осталась хоть капля приличия, ты бы извинился за то, каким дерьмовым братом был всю свою чертову жизнь. Но для этого нужно признать, что ты сделал что-то не так, а я не жду от тебя такой зрелости в тридцать три года.