Он считает меня талантливой и целеустремленной? И сказал это мне в лицо?

Я не привыкла к такому доктору Симмонсу. К этому — чуть менее угрюмому, почти мягкому. Но мне нравится. Очень нравится.

— Спасибо. — Я улыбаюсь, но он не отвечает улыбкой. — За все. Мне нужно… многое обдумать.

— Я просто делаю свою работу.

Ага. Конечно.

— Сомневаюсь, что подбадривать пациентов входит в ваши должностные обязанности.

Из него вырывается что-то вроде ворчания.

— Полагаю, не входит.

Тишина повисает между нами не дольше двух секунд, но кажется вечностью. А потом он говорит:

— Мне пора.

Я заметила, что он не отличается деликатностью, когда заканчивает разговор. Это почти заставляет меня улыбнуться.

— Хорошо. Увидимся в клинике.

Я беру костыли и встаю, но он остается сидеть. Похоже, он ждет второго или третьего подтверждения, поэтому я смотрю на него сверху вниз и говорю:

— Этот разговор никогда не происходил. Можете не переживать.

Лицо у него снова нейтральное, нечитаемое и холодное.

— Об этом я не переживаю.

Но о чем-то же он переживает? Я не чувствую, что имею право спрашивать, поэтому молчу. Когда он встает и возвышается надо мной почти на целую голову, я говорю себе, что от него совсем не пахнет приятно.

Я сжимаю губы, наблюдая, как он достает пачку купюр, чтобы расплатиться, — гораздо больше, чем стоит тот рутбир. Он бросает на меня взгляд, в котором ничего не читается, и говорит:

— Берегите лодыжку, мисс Стивенс.

Он снова отступает, вновь проводя эту черту. Мне не стыдно за то, что я выговорилась, — только потому, что он сам спросил. Он не мой психотерапевт, и нам не стоит превращать это в привычку. Не то чтобы меня тянуло, и я уверена, что он думает так же.

Провожая взглядом, как он выходит из бара, не прощаясь и не оглядываясь, я не могу не спросить себя, во что, черт возьми, превращается моя жизнь.

Джеймс

Следующие несколько дней — сплошная, медленная пытка.

В пятницу я ее не видел: во время нашего сеанса меня не было в городе, я уехал на рабочую конференцию. Но это не помешало мыслям пойти по наклонной.

Несколько дней я думал о ней куда больше, чем следовало. Вспоминал то утро в своем кабинете, когда сказал, что к профессиональному балету ей придется вернуться не раньше чем через несколько месяцев, и как в ее глазах мелькнула борьба, когда она принимала новую реальность. Как сильно ей хотелось сломаться — и я дал ей возможность это сделать.

Когда-то я и сам наблюдал, как моя мечта уходит в никуда, растворяется в канализации, и тогда поклялся, что больше никому не позволю провалиться в эту же бездну отчаяния.

Если проверять, как там Мэдди, вне рабочих часов помогает ей чувствовать себя лучше, тут и думать нечего.

Но дело не только в этом. Совсем не в этом. И будь я человеком получше, я бы не позволил этой искре интереса разгореться.

Но я ведь мудак, так что даю ей тлеть.

Я решаю дать себе небольшую поблажку — просто чтобы понять, каково это: держать перед собой нечто запретное, прямо перед жаждущим ртом, и ни разу не попробовать.

Потому что я не буду. Не могу.

По двум причинам.

Причина первая — она моя пациентка. Я уже пересек несколько границ, приняв ее подарок, и даже не стоит говорить о том, что в тот бар я пошел специально, чтобы увидеть ее.

И причина вторая, пожалуй, самая веская и пугающая из всех, — ей двадцать один.

Черт возьми. Ниже я, кажется, еще не опускался.

Раньше я был из тех, кто морщится, глядя на мужчин, связывающихся с молодыми девушками. Что вообще может понадобиться тридцатилетнему мужику от девчонки в самом начале ее двадцатых? Что общего может быть у двух настолько разных людей?

Не имеет значения, что, строго говоря, между мной и Мэдди ничего нет. И никогда не будет. Но я не могу отрицать это… это тление чего-то, и оно сводит меня с ума.

Потому что у меня нет никаких оснований следить за тем, как у нее дела, за пределами ее травмы. Я не тот, кто должен лечить ее душевные раны.

— Еще рутбир? — темные глаза Грэма останавливаются на моем снова наполненном стакане. — Это уже второй за вечер.

— Поздравляю, считать ты умеешь.

Он, похоже, даже против своей воли запрокидывает голову и смеется.

— Просто удивлен, что тебе это так нравится. По-моему, на вкус — редкостная дрянь.

Я чувствую его взгляд на своей щеке. Друг колеблется, прежде чем спросить:

— Ты с ним уже поговорил?

Сделав еще глоток своего любимого яда, я тяну время, прикрываясь напитком и шумной хоккейной толпой в баре. Моя надежда на то, что друг по какой-то чудесной случайности сменит тему, оказывается напрасной.

— Я бы не давил на тебя с ответом, если бы не думал, что это пойдет тебе на пользу, Джимбо.

— Не называй меня Джимбо, Грэм Крэкер.

— Буду, пока не дашь ответ, Джимбо.

Вот же сукин…

— Нет, не говорил. И не собираюсь. Все. Доволен?

— Я просто говорю, мужик. — Он пожимает плечами. — Не ради Эндрю — ради себя.

При упоминании имени брата у меня скручивает желудок. Я бросаю на лучшего друга холодный, жесткий взгляд, который говорит больше, чем любые слова.

— Намек понял, — отвечает он и закрывает тему.

Мы доедаем жирные бургеры, я подзываю официантку — Монику, кажется, — и прошу воды. Хоккейная команда Норкэстла, как и ожидалось, выигрывает матч. Пару игроков в конце берут на интервью и несут такую ахинею, что я даже не пытаюсь вникнуть. Грэм впитывает каждое слово, как тряпка лужу, а я вдруг понимаю, что хочу домой. Зачем я вообще согласился выйти выпить во вторник вечером — ума не приложу.

Я уже собираюсь подойти к барной стойке за счетом, когда меня внезапно накрывает знакомый запах. Что-то чистое, цветочное.

Я мог бы солгать и сказать, что сердце не начинает колотиться в груди. Мог бы солгать, что ладони не потеют от одной мысли снова увидеть ее вне клиники. Мог бы солгать. Но я не лжец. Мудак — да. Но не лжец.

— Док? — этот сладкий, хрипловатый голос. Запах становится ближе. — Это вы?

Игнорируй ее, игнорируй, игно—

Я сталкиваюсь взглядом с ее ореховыми глазами — большими, всевидящими, — и оказываюсь в ловушке.

— Мисс Стивенс.

Ее маленькая улыбка почти окончательно выбивает меня из колеи.

— Рада вас видеть.

Она поворачивается к Грэму, и я замираю.

— Привет, я Мэдди. Приятно познакомиться.

Я не воображаю тот лукавый взгляд, который мой друг бросает в мою сторону, прежде чем одарить ее всем своим вниманием и самой широкой улыбкой.

— Мэдди, значит? Я Грэм. — Он протягивает ей руку. — А ты откуда знаешь вон того Джимбо?

Она смотрит на меня и хихикает из-за прозвища, и мне хочется задушить своего так называемого лучшего друга.

— Он, эм… он мой физиотерапевт. В реабилитационной клинике, — объясняет она, и я клянусь, от этих слов у Грэма загораются глаза. Мне это совсем не нравится.

— Вот как. — Он опирается подбородком на ладонь и внимательно изучает ее лицо. — Скажи, он и на работе такой же мудак? Умираю, как хочу услышать это из первых уст.

Она смеется — еще один удар под дых.

— Он немного ворчливый, но вообще-то нормальный. И свою работу знает. — В подтверждение она шевелит лодыжкой туда-сюда. — Видите? Почти как новенькая.

Это не так, и она это знает, но боль она скрывает мастерски. Мне до такого еще расти.

— Значит, ты в надежных руках, Мэдди. — Мой друг ухмыляется поверх горлышка бутылки, и с меня достаточно.

— Что ты здесь делаешь? — срывается у меня резче, чем я хотел, но я себя не одергиваю.

На долю секунды ее сбивает с толку мой тон, но потом на лице снова появляется эта легкая улыбка. Не думаю, что когда-либо видел ее такой расслабленной.

— Я здесь работаю. Ты же знаешь.

Знаю. Конечно, знаю. Я схожу с ума.

— Кем? — спрашивает мой друг, искренне заинтересованный.