— Но да, еще один вопрос. Ты переехала в Норкасл в восемнадцать?

— Да, ради балетного образования.

— И ты приехала одна?

Я пожимаю плечами.

— У школы были общежития, и я была только за. Я не хотела заставлять кого-то переезжать ради меня.

Я не стала бы снова менять чью-то жизнь ради себя.

— Это впечатляет, — говорит он. — Тебе не было страшно в таком возрасте одной переезжать в новый город?

— Я была в восторге.

Я улыбаюсь, вспоминая свой первый день.

— Я хотела только одного — учиться балету и быть лучшей, насколько смогу, так что мне было все равно, что придется уехать. Я вообще быстро нахожу друзей, как тебе известно. Мы с Грэмом сейчас практически неразлучны.

— Ну конечно, — сухо отвечает он, но при этом ухмыляется.

Он провожает взглядом картошку фри, которую я утащила с его тарелки и отправила в рот.

— Мы друзья, Джеймс?

Он доедает последний кусок сэндвича и запивает газировкой. Теперь его очередь воровать и он забирает не одну, а сразу две мои картофелины. Это война.

— Я не уверен, что хочу дружить с воровкой.

— Тогда ты, должно быть, сам себя ненавидишь.

Что-то мелькает в его взгляде, но он тут же моргает, скрывая это.

— Я не дружу со своими пациентами.

— С бывшими пациентами.

— То же самое.

— Но ты ведь отвозишь их домой после смены?

Он шумно выдыхает через нос, щеки заливает румянец.

— Ты — настоящее бедствие.

Я демонстративно хлопаю ресницами, просто чтобы его взбесить.

— Но я ведь еще и твой друг?

Он делает вид, что раздумывает.

— Только потому, что мне достаются бесплатные мандалы.

— Ну конечно.

И тут я понимаю: по идее, это должно казаться странным — вот так шутить с ним. Не так давно он едва ли говорил со мной больше пары слов, всегда держался строго профессионально, а теперь… Я почти могу поверить, что мы и правда друзья.

Или, по крайней мере, он не испытывает к моему обществу откровенной неприязни.

Следующий час Джеймс расспрашивает меня о балете и учебе в колледже. Говорить об этом уже не так больно. Не настолько. Он не затрагивает мои планы на будущее, связанные с балетом, и это помогает.

Я тоже спрашиваю его о том, что он изучал в колледже — физиотерапию, тут без сюрпризов, — и о том, как он рос в Норкасле. Разговор идет легко, и я не успеваю опомниться, как к нам подходит другая официантка с счетом.

— Я заплачу, — настаивает Джеймс, уже доставая кошелек.

— Убери это.

Не раздумывая, я тянусь рукой и накрываю его ладонь своей. Теплая, мозолистая кожа касается моей, и в животе поселяется что-то, очень похожее на волнение. Когда дышать вдруг становится сложнее, я отдергиваю руку.

— Я же сказала, что это за мой счет. Дай мне заплатить.

— Тебе не обязательно.

— Я хочу.

Он хмурится, но убирает кошелек в карман.

— Вредина.

— Ворчун.

В ответ он издает какое-то рычание, не совсем похожее на человеческое.

Я расплачиваюсь, пока он отлучается в туалет, и вскоре мы оказываемся на улице.

— Я отвезу тебя домой, — говорит он, закрывая за нами дверь бара, и холодный ночной воздух тут же обжигает мне нос. — Это не обсуждается.

Я смеюсь.

— Ладно.

Мне и правда не хочется ехать на метро так поздно. Теперь, когда я могу нормально ходить, такси и Uber перестали быть для меня обязательной тратой.

Мы идем к его машине, когда его рука вдруг ложится мне на поясницу. Я вздрагиваю от неожиданного прикосновения, но одновременно чувствую странную устойчивость. Когда я поднимаю голову, чтобы посмотреть на него, его челюсть так напряжена, будто он вот-вот раскрошит себе все зубы.

— Джеймс?

Он не смотрит на меня, его взгляд теряется где-то во тьме парковки, когда он спрашивает:

— Видишь вон ту машину? Белую.

Он называет модель, знакомую мне.

— Да, — почему-то шепчу я. И вдруг ощущение устойчивости исчезает. — Что случилось?

— В тот день, когда я ждал, чтобы отвезти тебя домой, он тоже был здесь.

По позвоночнику пробегает дрожь — будто кто-то вонзает в меня взгляд. Точно такое же чувство было у меня тогда, в городе, когда мне показалось, что за мной следят.

— Я подошел к нему и сказал, чтобы он убирался к черту. Он принял меня за копа и убрался. Но, возможно, срок моего предупреждения истек.

Я хмурюсь.

— Ты с ним говорил?

— Да.

— Джеймс, это могло быть опасно.

— Мне все равно.

Его рука на моей спине кажется тяжелее, горячее.

— Я не хочу, чтобы он ошивался возле твоей работы, Мэдди. Не тогда, когда он может представлять для тебя опасность.

В животе взлетают бабочки, и я тут же заставляю их умереть.

Он ничего такого не имеет в виду. Любой человек с головой и добрым сердцем захотел бы защитить молодую женщину от подозрительного типа.

Но когда мы проходим мимо загадочной белой машины, что-то внутри меня тянется к ней.

Словно марионетка на невидимой нити, я поворачиваю голову к мужчине за рулем, утопающему в тени.

И я знаю.

Я знаю, что это он.

Тот самый мужчина, который…

Нет. Не может быть. Не может, черт возьми, быть.

Я так резко отстраняюсь от Джеймса, что чуть не спотыкаюсь о собственные ноги.

Он зовет меня по имени, но я почти его не слышу.

Единственная причина, по которой я знаю, что мое сердце бьется, я все еще жива и продолжаю идти. Иначе я бы решила, что умерла и попала в ад.

Потому что, сокращая расстояние до его машины, я вижу последнего человека на этой планете, которого когда-либо ожидала встретить снова.

Первого мужчину, который дал мне понять, что я — недостаточна.

Первого человека, который ушел от меня и больше никогда не оглянулся.

Сколько бы лет ни прошло, я узнала бы это лицо где угодно. Я вижу его в своих кошмарах.

Я останавливаюсь.

Он опускает стекло.

Это он, но я все равно спрашиваю.

Какая-то часть меня не хочет, чтобы этот момент был реальностью.

Но я знаю, что это так, и весь мой мир рушится.

— Папа?

Мэдди

— Мэдди! — голос Джеймса раздается где-то совсем рядом за моей спиной, но я не реагирую.

Не могу.

Мое тело словно зависло в пузыре шока и ярости, который я не в силах лопнуть.

Это кошмар. Ты просто уснула и вот-вот проснешься.

Только когда ногти впиваются в ладони от того, как сильно я сжимаю кулаки, а реальность никуда не девается, до меня доходит: этот момент и правда мой самый страшный кошмар, оживший наяву.

— Мэддисон? Это правда ты? — спрашивает мужчина передо мной, даже не пытаясь выйти из машины.

Я забыла, как звучит его голос, и при виде человека, которого считала мертвым, по спине пробегает тревожный холодок.

Он вел себя так, будто я для него умерла.

Мое имя гнило и неправильно звучит из его уст, и я молчу.

Моя голова застыла во времени, пленница последнего воспоминания об отце. Он кричит на маму, думая, что я сплю. Отталкивает ее от двери. Она падает на пол — раненая, напуганная, растерянная. Его взгляд на мне, когда он уходит.

Руки Джеймса обхватывают меня за талию, он прижимает меня к себе. Я онемела, но все равно чувствую его тепло. Чувствую, как его беспокойное дыхание касается моей спины.

— Кто это?

В любых других обстоятельствах его ладони на моем животе заставили бы меня растаять, но сейчас мне просто плохо. Меня тошнит от жизни в бесконечном кошмаре, который я сама для себя создала.

— Я видел тебя на днях, — усмехается Пит, обращаясь к Джеймсу у меня за спиной, словно мой отец вообще имеет право находиться рядом со мной.

Нет.

Ни черта не имеет.

Прошло семнадцать лет, а он все такой же отвратительный, каким я его помню.

— Ты что, парень моей дочери или еще какая-то хрень? Ты разве не староват для нее?

— Я не твоя дочь, — выплевываю я, игнорируя его домыслы. У него нет права спрашивать. Нет права смотреть на меня после всего этого времени.