Если задуматься, возможно, это и правда был смелый ход.

— И что он сказал? — спрашивает она.

Следующие десять минут я рассказываю, как все между нами произошло и где мы сейчас находимся. Я даже упоминаю мандалы и ту поездку в машине — а почему бы и нет. Если я хочу получить честное мнение подруги, сначала должна быть честной сама.

— Вау.

Она откидывается на спинку стула, наконец расслабляя плечи после всего напряжения. Серьезно, мои друзья относятся к сплетням как к вопросу жизни и смерти. И мне это даже нравится, так что я не осуждаю.

— Это было… Мне нужно немного подумать.

Я допиваю остатки своей диетической колы.

— Только не думай слишком долго. После следующей недели я его больше не увижу.

Возможно, в ближайшие месяцы мне придется встретиться с ним, чтобы отслеживать прогресс, а может, и нет. Может, осмотры будет проводить другой физиотерапевт.

Бет смотрит на меня так, будто не до конца верит моим словам.

— Не знаю, Мэдс. Какой мужчина станет часами стоять на парковке, лишь бы доставить тебя домой в безопасности? Подумай об этом. Он явно что-то к тебе чувствует.

Первое слово, которое атакует мой мозг, — жалость.

— Он на десять лет старше меня, — бросаю я.

Она пожимает плечами.

— И что? Это даже сексуально.

Она слишком много читает любовных романов. Однозначно.

— У него вся жизнь распланирована. Взрослая жизнь, — добавляю я.

— У тебя тоже.

— Была.

Слова вырываются наружу раньше, чем я успеваю их остановить.

Глаза Бет смягчаются, и я ненавижу это. Ненавижу всей душой.

— Ох, Мэдди.

Нет. Нет уж. Я не буду этим заниматься — ни сейчас, ни вообще. Я не позволю кому-то жалеть меня из-за моих собственных ошибок.

— Все нормально. Я не это имела в виду, — вру я, и в последнее время это дается мне пугающе легко. Меня это тревожит. — Я просто запуталась… ну, насчет него.

— Ну, я и не думаю, что было бы хорошей идеей, если бы вы закрутили что-то, пока ты все еще его пациентка, — говорит она так, будто у этого вообще был реальный шанс. — Так что просто дождись окончания лечения и посмотри, что будет дальше. Ты говоришь, что больше его не увидишь, но что-то вот здесь, — она стучит себя по животу, — подсказывает мне, что ты ошибаешься.

Может быть. А может, и нет. От одних мыслей об этом у меня начинает болеть голова.

Я молчу, пока Бет доедает свой обед, заставляя себя ни о чем не думать. Никакого Джеймса, никакого будущего, никаких «а что бы подумал мой брат», вообще ничего. Но это оказывается почти невыполнимой задачей.

Я уже собираюсь извиниться и отойти в туалет, когда чувствую это.

По позвоночнику пробегает тревожная дрожь, в животе неприятно тянет — совсем как в тот день в парке.

Чувствуя себя в безопасности рядом с Бет и в людном месте, я собираю волю в кулак и оглядываюсь.

Никто на меня не смотрит, но даже так во мне есть что-то, что сразу бы узнало этого человека, если бы я его увидела. Инстинкт. Ощущение. Что-то такое.

Я ничего не чувствую. Если кто-то и наблюдает за мной, то не из этого кафе.

— Боже, — усмехается Бет, вырывая меня из короткого оцепенения. — Кайл будет в ярости, что пропустил все это.

Мэдди

Я никогда по-настоящему не чувствовала чистого, первобытного ужаса. Даже в тот момент, когда поняла, что мое будущее только что пошло ко дну. Тогда я лишь злилась на весь мир и жалела себя. Убойное сочетание, если честно.

По словам Сэмми и Грейс, в детстве я была бесстрашной. Любопытной, авантюрной, почти не боялась неизвестности. И впервые в жизни мне хочется вытащить свою внутреннюю девочку из того места, где она прячется, и заставить ее сделать это за меня.

Зал B — это все, чего я боялась последние пять недель, сжатое в комнате среднего размера со стеной зеркал и передвижным балетным станком.

Я думала, что, забронировав последний час дня, обрету какое-то внутреннее спокойствие: всегда можно уйти на несколько минут раньше, сославшись на закрытие зала. Но мне все равно страшно.

Может, это была ошибка. Очень на нее похоже.

Но нет — я потратила на этот зал деньги, заработанные в субботнюю смену, и выжму из этого максимум. Даже если не выдержу весь час, я хотя бы уйду сегодня домой с мыслью, что попыталась.

Завтра я увижу Джеймса и скажу ему, что сделала все, что могла, и не струсила. Я не понимаю, почему его мнение становится для меня все важнее, чем больше времени мы проводим рядом, но меня это не беспокоит. Он хочет, чтобы мне стало лучше, и я не могу сказать, что сама этого не хочу.

Я выхожу в центр зала, ставлю сумку на пол, сажусь и достаю портативную колонку. Я так давно ею не пользовалась, что утром потратила добрых полчаса, чтобы ее найти.

Подключив телефон к колонке, я пролистываю балетный плейлист, наугад выбираю композицию и поднимаюсь на ноги.

Мое отражение смотрит на меня из зеркала, и я не понимаю, что вижу.

Аккуратный пучок, розовые колготки, черный купальник, черная юбка, розовые балетки. Так я выглядела почти каждый день в колледже — образ, к которому я привыкла так же, как к виду себя в пижаме. И все же женщину передо мной я едва узнаю.

Потому что под этой собранной оболочкой — сломленный дух.

Девочка, которая почему-то и по какой-то причине считает, что ей всегда мало.

Недостаточно хороша, чтобы удержать любовь и внимание родителей. Недостаточно хороша, чтобы попасть в балет Норкестла. Недостаточно хороша, чтобы провести простую детскую балетную комбинацию без нервного срыва.

Я вдыхаю. Выдыхаю.

— Сосредоточься, Мэдди.

Я пытаюсь. Ради себя — пытаюсь.

Воспоминания о дне, когда я повредила лодыжку, заполняют голову, но шаги не сбиваются. Я двигаюсь медленно, осторожно, постоянно прислушиваясь к телу.

Я могу это сделать. Я рождена, чтобы танцевать. При других обстоятельствах, возможно, но моя судьба всегда была — носить эти туфли и двигаться в ритме этой музыки. Я знаю это где-то очень глубоко внутри.

Осознание того, что именно здесь мне и место после всей боли и ненависти к себе, — странное чувство. Горько-сладкое.

Разве не этого я хотела? Снова надеть балетки и танцевать. Возвращение туда, где я в своей стихии, наконец снимает часть груза с плеч, и я ускоряюсь — пока не заставляю себя снова замедлиться.

Я не допущу ту же ошибку дважды.

Пианино задевает струны моего сердца, вибрации музыки становятся частью меня. Медленно тот внутренний огонек, который я всегда чувствовала на танцполе, разгорается вновь. В этот момент не важно, что я пропустила прослушивание и что еще несколько месяцев не смогу вернуться в профессиональный балет.

Потому что это — я. Это — моя жизнь. Танец. В любой форме, в какой только возможно. Всегда.

Еще мгновение и я легкая, как перо, сосредоточенная на ощущении ступней, касающихся пола. Композиция заканчивается, начинается новая, такая же трогательная и красивая.

А потом — нога подламывается.

И я падаю.

Я слышу собственный крик. Что именно — не помню.

Я осознаю лишь слезы в глазах и пульсирующую боль в моей больной лодыжке — не такую сильную, как в первый раз, но все равно пугающую.

Со слезами, застилающими зрение, я ползу, пока не добираюсь до сумки, и выключаю колонку. Если я услышу эту музыку еще хоть секунду, то сойду с ума.

Тяжело дыша, я хватаю телефон и разблокирую его.

И что теперь?

Я могла бы позвонить Бет. Или Кайлу. Или любому из друзей, кто живет или работает неподалеку, и я знаю, они придут помочь.

Но сейчас мне нужен только один человек. Есть только один человек, которого я хочу.

Я игнорирую все тревожные сигналы в голове, кричащие, что это крайне неуместно, что я перехожу слишком много границ, что он не ответит.

Я посылаю их к черту, нахожу в контактах его рабочий номер — с того раза, когда он звонил проверить, как я после панической атаки, — и нажимаю «Позвонить».