— Ты злишься на брата за то, что он это скрыл?

Ей требуется время, чтобы ответить.

— Нет. Я не виню его за то, что он хотел оградить меня от него, — объясняет она. — Мой отец — ненадежный человек, и брат просто меня защищал. Пит ушел бы снова — я это чувствую. Я понимаю, почему брат так сделал, и не злюсь на него.

— Это очень зрелый взгляд, Мэдди.

На другом берегу озера небольшая компания устроилась на обед. Их голоса не достигают нашего маленького пузыря, который мне не хочется разрушать.

— Не все смогли бы так это принять.

— Просто… какой в этом смысл? — она тяжело вздыхает. — Я и тогда не хотела бы его видеть, так что Сэмми поступил правильно. Я не хочу видеть Пита ни сейчас, ни когда-либо еще. Я не хочу никаких отношений с ним. Он все предельно ясно показал семнадцать лет назад. Пит Стивенс — не и никогда не будет хорошим человеком.

Пит Стивенс.

Это имя навсегда врежется мне в память. Пока я не заставлю его заплатить за все, через что он заставил пройти Мэдди. В этом случае я не считаю насилие чем-то недопустимым.

Мы некоторое время молчим, позволяя птицам и плеску воды говорить за нас. За последние пару часов ветер усилился, становится холоднее, но небо, по крайней мере, чистое. Мне доводилось ходить в походы под проливным дождем — удовольствие сомнительное.

Я уже собираюсь предложить возвращаться к машине, когда в голову на огромной скорости врезается тревожная мысль. Она возникает из ниоткуда и не отпускает.

Не знаю, почему я не подумал об этом раньше. Она пожирает меня изнутри, доводит до кипения, и я понимаю: если не получу ответ, этой ночью я не сомкну глаз.

Ее взгляд устремлен на озеро.

— Мэдди, — начинаю я, привлекая ее внимание.

Она поворачивается с легкой улыбкой, которая, я знаю, исчезнет после моих следующих слов.

— Можно спросить тебя кое-что о твоем отце?

Как я и боялся, улыбка гаснет. Не резко, и, возможно, не слишком заметно со стороны, но я слишком хорошо знаю эти улыбки.

— Конечно.

Она не звучит раздраженной, но я все равно добавляю:

— Это непростой вопрос.

— Все в порядке.

— Ты говорила, что на него были заведены дела о пренебрежении ребенком и эмоциональном насилии.

От одной мысли об этом у меня сводит живот.

Когда она кивает, я спрашиваю:

— Он когда-нибудь причинял тебе вред по-другому?

Она становится серьезной.

— В каком смысле?

— Он когда-нибудь поднимал на тебя руку?

Если она скажет «да», этот ублюдок не доживет до завтрашнего дня. Я куплю ей пончики, отвезу домой и буду искать Пита Стивенса, пока не найду. А потом убью его голыми руками.

К счастью для всех, она говорит:

— Нет.

— Ты можешь сказать мне, если это было. Я бы никогда не стал тебя осуждать или винить, — настаиваю я.

— Я знаю. — Пауза. — Я тебе доверяю, Джеймс. Правда. И я бы сказала, если бы он был жесток со мной. Но нет. Он только кричал и иногда грубо отталкивал меня, но дальше этого не заходил. Мой брат убил бы его.

Похоже, мы с ее братом смотрим на вещи одинаково.

У меня вырывается облегченный выдох, и напряжение в плечах спадает.

— Хорошо. Я просто хотел убедиться. Я не выношу… — не говори этого. — Забудь.

Последнее, что ей нужно, — знать о той странной, почти болезненной необходимости защитить, которую я к ней чувствую.

— Ты не выносишь чего? — она легонько толкает меня коленом.

Я не помню, чтобы она сидела так близко. Мы рядом, на траве, наши руки почти соприкасаются, и мне стоит огромных усилий не притянуть ее к себе и не держать, пока не удостоверюсь, что с ней правда все хорошо.

Сейчас не время. И никогда не будет.

— Это не важно.

— Джеееймс, — тянет она напевно.

Я тру челюсть ладонью, скрывая улыбку, которую она всегда умудряется из меня вытянуть.

— Ты всегда должна получать то, что хочешь, да?

В отличие от меня, она даже не пытается скрыть веселье в голосе.

— Ну же, здоровяк, просто скажи.

Здоровяк. Мне бы стоило держать себя в руках, но черт возьми — это она. Она заставляет меня открываться так, как я не открывался с тех пор, как получил травму. Да вообще никогда.

Плюнув на осторожность, я сдаюсь.

Она хотела правду? Вот она.

— Я не выношу мысли о том, что тебе могли причинить боль, Мэдди. В любой форме. Сейчас или в прошлом. От этого мне хочется причинить боль тому, кто это сделал. Сильно. И не один раз.

Она молчит, и я боюсь, что перегнул палку.

Кто вообще говорит такое? Двадцатиоднолетней девушке, которая всего два дня назад была моей пациенткой.

Со мной явно что-то не так. Иначе и…

Мэдди обхватывает меня за шею и почти валит на землю. Инстинктивно я обнимаю ее за талию и притягиваю ближе, так что она наполовину оказывается у меня на коленях.

Она меня обнимает.

Не дает пощечину и не называет психом. Она меня обнимает.

Все заканчивается слишком быстро. Я едва успеваю насладиться ее теплом, как она отстраняется и приседает рядом, чтобы мы оказались на одном уровне.

— Ты настоящий? — спрашивает она, переводя дыхание, а я не отвечаю, потому что не понимаю, что она имеет в виду. Если кто тут и нереальный, так это она. — Спасибо, что всегда меня слушаешь.

Я теряюсь и единственное, что приходит в голову:

— Прости, что раньше тянул тебя за хвост.

Она снова садится на траву.

— Ничего. Мне понравилось.

Я перестаю дышать.

Она перестает улыбаться.

— То есть… — она прочищает горло, румянец поднимается по щекам. Мне повезло, что щетина скрывает мои, потому что они наверняка такие же алые. — Мне нравится тебя дразнить и все такое. Игриво. Это легкое, безобидное веселье. Мне это нравится.

Ничего легкого и безобидного в том, что я хочу с тобой сделать, нет, детка.

— Я думал, что напугал тебя, — признаюсь я.

— Никогда.

Я слышу правду в ее словах, и сердце немного успокаивается. Потом она тянется и тыкает меня пальцем в щеку.

— Ты краснеешь.

— Нет.

Еще как да. И мы оба это знаем.

Ее ухмылка — чистое озорство.

— Я ловила тебя на этом уже несколько раз, знаешь? — признается она, разрушая иллюзию моей непробиваемой холодности. — При всей твоей угрюмой и пугающей оболочке ты вообще-то довольно милый.

Милый. В животе что-то приятно переворачивается.

— Меня никогда раньше так не называли, — говорю я вслух, сам не понимая, зачем решил позволить себе такую уязвимость.

Потому что это она.

— Ну, значит, впервые. Ты самый милый ворчун из всех, кого я встречала.

Эта улыбка и игривый блеск в глазах — мое полное поражение.

— Может, пора возвращаться? Не хочу быть занудой, но мне нужны пончики.

Я усмехаюсь, легко поднимаюсь и помогаю ей встать.

Меня не перестает удивлять, какая она прямая. Как не боится просить то, чего хочет, тогда, когда хочет. Как дразнит меня без стеснения — и я счастливо бессилен перед этим.

Она может думать, что чего-то лишилась, выросши без родителей, но то, какой невероятной, яркой, чуткой женщиной она стала, говорит о ее силе — и внутренней, и внешней.

Кажется, я никогда в жизни никем так чертовски не восхищался.

Джеймс

Мы добираемся до моей машины через два часа, и Мэдди едет у меня на спине.

Примерно полчаса назад она начала жаловаться на лодыжку, а я с радостью принял тепло ее тела, прижатого к моему, и ее ноги вокруг моей талии, пока нес ее, как рюкзак. Она для меня совсем не тяжелая, хотя и продолжала настаивать, что не хочет нагружать спину «старика».

Я еще никогда в жизни не сдерживал настолько сильного желания шлепнуть кого-нибудь по заднице.

Перед тем как сесть в машину, она тянется, и ее балетное прошлое становится очевидным — в каждом изящном движении. Я никогда не видел, как она танцует, но уверен: если бы увидел, не смог бы оторвать взгляд. Да что там — мне и сейчас сложно отводить глаза, когда она делает самые обычные вещи.