Она смотрит на меня через плечо, все еще сжимая мою руку своей маленькой ладонью.

— Если проиграешь, на обратном пути заедем за пончиками. За твой счет.

Мои губы дергаются.

— А если выиграю?

— Тогда можем сделать все, что ты захочешь.

Мелькает образ Мэдди, прижатой между моим твердым телом и стволом дерева.

— Я подумаю, — выбираю я, стараясь звучать спокойно, хотя внутри меня все летит к чертям.

— Ладно. Все равно ты не выиграешь.

В голове вспыхивает новая картинка: Мэдди, перекинутая через мое колено, моя ладонь шлепает по той самой округлой заднице, на которую я смотрел несчетное количество раз с тех пор, как мы приехали.

— Как я и сказал, заноза, — бормочу я себе под нос, но недостаточно тихо, чтобы она не услышала.

Я ощущаю потерю ее тепла, когда она отпускает мою руку и складывает свои на груди.

— Тогда докажи, Док.

Это слово ломает во мне что-то запретное и дикое. Не успеваю понять, какого черта я делаю, как обхватываю ее высоко собранный хвост и мягко тяну.

Я наклоняюсь к ее уху. Ее тяжелое дыхание касается моего, и я шепчу:

— Я больше не твой доктор, Мэдди.

Ее рука поднимается и накрывает мою, все еще сжатую в ее волосах. А потом она делает то, чего я бы не ожидал никогда — даже в самых безумных фантазиях.

Вместо того чтобы оттолкнуть мои пальцы, она сжимает мои костяшки, словно хочет, чтобы я потянул сильнее.

Ей это нравится?

Мой мозг уходит в разнос от этой возможности. Просто проверить, просто убедиться, что я не ошибся. Я тяну за хвост чуть сильнее. С ее губ срывается тихий вдох, а румянец на щеках говорит мне все, что нужно знать.

— Разве? — спрашивает она, стараясь звучать непринужденно, но дыхание выдает ее волнение.

Это чертовски сексуально и до невозможности мило, и я еще немного теряю контроль.

Мои губы задевают край ее уха, когда я говорю, и она вздрагивает.

— Я не имею привычки ходить в походы со своими пациентами. Нет.

— А за волосы ты их обычно тоже дергаешь? — продолжает она, и в голосе появляется та самая дерзкая уверенность, которую я в ней знал.

Вот ты где, моя маленькая зажигалка.

— Только когда они ведут себя дерзко. До сих пор такого не было. Так что нет.

Я отпускаю ее волосы, и ее рука тоже соскальзывает с моей.

— Ну, та птица, — подсказываю я, пытаясь вернуть между нами хоть какое-то подобие нормальности. И между мной и моим членом.

Через двадцать минут Мэдди первой замечает этого самого краснокрылого трупиала. А значит, на обратном пути я должен ей пончики. Она радостно визжит, предвкушая сладкое после утомительного дня, не подозревая, что я купил бы ей эти пончики в любом случае.

К полудню мы добираемся до озера и садимся на сухой клочок травы у воды, чтобы поесть сэндвичи. В какой-то момент я спрашиваю, откуда она так много знает о птицах, и она смеется.

— Меня этому научил один из дедушек. Мы часто вместе ходили наблюдать за птицами, когда я была маленькой, — объясняет она.

— Ты близка с бабушками и дедушками?

— С дедушками, — поправляет она с мягкой улыбкой. — У меня только дедушки, бабушек нет. И они женаты друг на друге.

До меня не сразу доходит.

— Подожди. Твои дедушки вместе? В смысле…

— В смысле, они геи, да, — усмехается она.

— Это круто.

— Они живут в Канаде, так что я вижу их не так часто, как хотелось бы, но они потрясающие.

Она доедает последний кусок сэндвича, и я слежу за движением по ее тонкой шее.

— Они папы Грейс — она приемная. Формально я им не внучка, потому что Грейс мне не мать, но какая разница. Семью делает не кровь.

Я ерзаю на траве, и неприятное ощущение под ложечкой мне слишком хорошо знакомо.

— Вот как, — бормочу я.

Она замечает это. Конечно, замечает.

— Что ты имеешь в виду?

Да, Джеймс, что ты имеешь в виду?

Она, должно быть, что-то подозревает, учитывая, что раньше я заговорил о семье, но не давит. Просто смотрит на меня открыто, без тени осуждения. Она просто хочет… слушать.

И впервые мне действительно хочется говорить.

— У меня есть старший брат. Мы не общаемся.

И делу совсем не помогает то, что родители упорно твердят: я должен постараться, семья должна уметь прощать. Они знают, что это бессмысленно, но все равно не останавливаются.

Прошло двенадцать лет. Они знают, что я не забыл. И уж точно ни черта не простил. Не за то, что он со мной сделал.

— Можно спросить, почему вы не ладите?

Я виновато улыбаюсь.

— Спросить можно. Но отвечать я не буду.

Она моргает, удивленная моим ответом, а потом запрокидывает голову и смеется — легко, беззаботно, так, как умеет только она.

— Справедливо. Спасибо, что рассказал о нем.

— За что ты меня благодаришь?

Она пожимает плечами, отводя взгляд. Ее пальцы скользят по зеленой траве, мягко перебирая стебельки.

— Мне просто нравится знать о тебе разные вещи. Вот и все. Так что спасибо за то, чем ты можешь со мной поделиться.

У меня подкашивается живот.

Ей нравится знать обо мне. Ей нравится, когда я говорю о себе. И до сих пор она ни разу не спросила про несбывшуюся мечту об НФЛ. Будто этой части моей жизни для нее не существует. И за это я ей благодарен.

К черту дерево. Я хочу повалить ее на землю прямо там, где она сидит, и целовать, пока не кончится воздух.

— Мне тоже нравится узнавать тебя, — говорю я честно. — Ты полна сюрпризов.

Она фыркает.

— Наверное, история с моим отцом — один из них, да?

— Я думал, ты не захочешь об этом говорить.

Ее плечи поднимаются и опускаются, пока тонкие пальцы продолжают играть с травинками между нами.

— Вчера я разговаривала с братом. Он предложил мне на время вернуться в Уорлингтон.

У меня перехватывает дыхание. Уорлингтон. Восточное побережье. Часы пути. Целая вечность.

— И что ты ему ответила? — мне удается спросить почти непринужденно, словно мое тело не натянуто сейчас, как струна.

Мысль о том, что Мэдди может уехать, когда между нами наконец возникло что-то — невидимое, неуловимое, но до безумия уютное, — скручивает желудок. Я знаю ее не так давно, но ни с кем я не чувствовал себя так свободно и спокойно со времен колледжа.

Нет. Даже раньше.

Человек, с которым можно просто быть рядом, не ожидая ничего взамен. Без скрытых условий. Человек, с которым можно говорить, зная, что он не станет вытаскивать наружу воспоминания, которые до сих пор слишком больно произносить вслух.

С Мэдди одновременно правильно и неправильно. Позволить себе приблизиться к ней — лучшее и худшее решение в моей жизни.

— Я сказала ему, что не позволю отцу управлять моей жизнью, — отвечает она, и в голосе звучит такая решимость, что я не могу ею не восхититься. — Я хочу остаться в Норкасле. Моя жизнь здесь.

Я должен почувствовать облегчение — и чувствую. Но то, что брат вообще предложил ей уехать к нему, включает в моей голове беззвучную тревогу.

— Ты чувствуешь себя здесь небезопасно? Из-за отца? — осторожно спрашиваю я.

Не зная ответа, я уже жалею, что тогда не избил этого ублюдка.

— Не совсем.

Она подтягивает колени к груди и кладет на них подбородок. Наши взгляды встречаются.

— Мой отец много лает, но не кусается. Я знаю, что здесь я в безопасности.

— Ты в безопасности, — говорю я и надеюсь, что она уловит смысл слов, которые я боюсь произнести вслух. Что пока я рядом, с ней ничего не случится. — Но мне важно знать, как ты себя чувствуешь.

— Я… — она хмурится, словно раньше не задумывалась об этом всерьез.

Глубоко вдохнув, она продолжает:

— Я скорее в шоке. Он ушел, когда мне было четыре, и я правда думала, что больше никогда его не увижу. Я… я не знала, что он снова связывался с моим братом и просил о встрече со мной.

— Брат тебе об этом не сказал.

Это не вопрос. И я понимаю, почему он так поступил.

— Я всегда думала, что он больше не выходил на связь. Что просто пошел дальше… Или что он умер. Я не знала наверняка.