Прошел всего один день.

Я отпираю дверь, и она забирается внутрь, совсем не выглядя так, будто лодыжка доставляет ей серьезные проблемы.

— Доброе утро.

Ее улыбка не меркнет, пока она пристегивается, и это самый искренне счастливый вид, который я видел у нее за последние недели.

— Фух, холодно.

— Доброе утро, — я включаю обогрев и выезжаю с парковки. — В горах будет еще холоднее. Ты взяла воду и еду?

— Да и да, — отвечает она. — Может, я и не такой профи в походах, как ты, но у меня есть гугл.

Точно. Я и забыл, что указал походы среди своих увлечений в этом чертовом приложении для знакомств. Ну, не я, хотя формально это правда. Черт побери, Грэм.

— Как часто ты ходишь в походы? — спрашивает она с таким неподдельным интересом, что это невозможно не считать милым.

— Раз в несколько недель. Стараюсь хотя бы два раза в месяц.

Она тихо присвистывает.

— Ты не шутил, когда говорил, что любишь походы.

— А ты раньше ходила?

— В прошлом году ездила с друзьями из колледжа. Кларк-Хиллс, всего в часе езды. Ты знаешь этот маршрут?

Я киваю.

— Проходил его три раза. Но сегодня мы туда не едем.

— Да? — в ее глазах вспыхивает любопытство. — Тогда куда?

Я усмехаюсь, выезжая на шоссе.

— Сюрприз.

— Ты ведь меня не похитишь, да?

— Попалась. Ты слишком хорошо готовишь соус с пармезаном, чтобы я мог отпустить тебя на волю.

Ее смех зажигает во мне что-то давно спящее. Это что-то приоткрывает один глаз, потом второй, моргает.

Нет. Стоп.

Дорога к трейлу занимает сорок минут. Мы болтаем о пустяках, и это совсем не неловко. Она подпевает нескольким песням по радио. Быть рядом с ней опасно затягивает, и, хотя день только начинается, я уже не хочу, чтобы он заканчивался.

Раннее воскресное утро, машин почти нет, и мы приезжаем к началу маршрута, когда парковка пустует.

Мэдди смотрит в окно, широко распахнув глаза, впитывая бесконечное море зелени и синевы.

— Вау, — выдыхает она.

Вот именно, думаю я, глядя на нее.

— Мы правда дойдем до озера? — спрашивает она.

— Конечно. Всего несколько километров, и почти без перепадов высоты, так что с лодыжкой все будет нормально.

Я глушу двигатель, забираю куртку и рюкзак с заднего сиденья.

— Ну что, идем?

Пустынная тропа уходит в лес, усыпанный листьями, и Мэдди восхищается каждым облаком и каждым деревом, пока мы начинаем путь. Ботинки ступают по влажной после дождя земле, и впервые за долгое время я дышу свободно.

Я был здесь однажды, много лет назад, но успел забыть, насколько здесь красиво. Жаль только, что я не могу оторвать взгляд от девушки рядом со мной.

— О, смотри! — Мэдди указывает на дерево неподалеку. — Это черноголовая гаичка.

Она сияет, останавливаясь у ствола.

— Кто?

Она прикрывает рукой слабый солнечный свет, пробивающийся сквозь кроны.

— Птичка. Видишь? — она снова указывает, и я щурюсь, следуя за ее пальцем. — Маленькая. Голова черно-белая, а остальное тело в основном серое.

В тот же момент до нас доносится чириканье, и я наконец замечаю крошечное создание.

— Вижу.

— Она такая милая.

Мэдди улыбается птице так, будто та может ее видеть, будто способна оценить ее мягкость так же, как сейчас это делаю я. Не повезло тебе, птаха.

Мы идем дальше молча, не желая нарушать звуки природы вокруг. Останавливаемся лишь раз, чтобы попить воды. Я спрашиваю про ее лодыжку, и она говорит, что все в порядке.

По дороге до меня доходит, что я уже очень давно не выбирался вот так на природу. Наверное, с тех пор как друзья затащили меня к озеру в начале года. Но это было несколько месяцев назад. Может, стоит на выходные съездить в Баннпорт, штат Мэн. Это не так далеко, а выбраться из города в одиночку мне бы не помешало. Шэдоу и Мист спокойно переносят поездки на машине, так что можно взять их с собой.

Мысль пригласить родителей мелькает в голове на пару секунд, прежде чем я отбрасываю ее, будто она обжигает. Я люблю своих родителей и стараюсь навещать их как можно чаще, но целые выходные с ними я не выдержу. Не тогда, когда они снова и снова будут вспоминать моего брата. Тут я провожу черту. Я знаю, что они не со зла, но от этого не становится менее больно.

— Я слышу, как ты мрачно думаешь, даже отсюда, — говорит Мэдди, и уголка ее губ касается едва заметная улыбка.

Она всего в нескольких шагах впереди. Я догоняю ее за два широких шага.

— Я не мрачнел.

Она цокает языком.

— Не ври мне, ворчун.

Я останавливаюсь.

— Как ты меня сейчас назвала?

В ее ореховых глазах вспыхивает озорство.

— Что у тебя там в голове так запуталось? — спрашивает она, игнорируя мой вопрос.

— Ничего.

— Врешь — штаны горят.

— Я не вру.

Она прищуривается.

— Ладно, не говори.

С этими словами она безразлично пожимает плечами, разворачивается и снова идет по тропе.

Я догоняю ее, и это странное ощущение в груди слишком похоже на вину.

— Ладно, — сдаюсь я. — Может, у меня и правда были мысли.

Она пожимает плечами еще раз, усиливая это неприятное чувство.

— Все нормально, правда. Тебе не обязательно мне рассказывать.

Она бросает на меня быстрый взгляд.

— Я понимаю, если ты хочешь держать это при себе. Ты меня даже толком не знаешь.

Я обхватываю ее за предплечье, останавливая, но не сжимаю так, чтобы причинить боль.

— Это неправда, — говорю я, и в каждом слове звучит искренность. — Мы друзья.

— Правда?

Мне ненавистно, что ее слова бьют под дых. И еще больше — что я не могу ответить сразу.

Мы друзья?

Да, но и нет.

Я не хочу перекидывать друзей через плечо, прижимать к ближайшему стволу и тянуть к себе пальцами, скользя в их тугом жаре.

Так что, возможно, то, что я чувствую к Мэдди, — не дружба в привычном смысле слова. А может, и вовсе не дружба.

Я знаю только одно: от мысли о том, что я больше никогда ее не увижу, становится физически плохо. Хочется разорвать этот мир на части, лишь бы снова ее найти. И я понятия не имею, как это назвать.

Но эти чувства слишком запутанные, слишком пугающие, чтобы облекать их в слова, поэтому я говорю лишь то, что откликается сердцу.

— Да, Мэдди. Мы друзья.

Я не отпускаю ее предплечье, и она не отстраняется.

— Я думал о семейных делах.

Вот и все. Она хотела, чтобы я заговорил, приоткрылся? Странно, но я не чувствую привычного дискомфорта. Возможно, потому что по большому счету я ничего и не рассказал.

И все же ее лицо смягчается. Между теми глазами, в которых я мог бы утонуть, если бы отпустил тонкую веревку, удерживающую мой рассудок, пробегает понимание. Она слегка кивает.

— Ладно. Тебе не обязательно говорить об этом, если не хочешь.

Вокруг нас щебечут птицы, ветер усиливается, утро идет своим чередом.

— Но сейчас нет смысла об этом переживать, правда? Ты все равно не можешь решить это прямо сейчас.

Я сглатываю.

— Да.

Она сжимает губы, будто собиралась что-то сказать, но в последний момент передумала. Угрюмость исчезает с ее лица так же быстро, как появилась. Губы расплываются в улыбке, способной ослепить солнце над нами, и я чувствую, как вместе с ней меняется и мое настроение.

— Мне нужна твоя помощь.

— В чем?

Она удивляет меня, высвобождаясь из моего захвата и, наоборот, хватая меня за руку, утаскивая дальше по тропе.

— Ты поможешь мне найти птицу. Кто первый заметит — тот и выиграл.

— Я ничего не понимаю в птицах, — говорю я, но чувствую, как дергается щека от зарождающейся улыбки. Эта девчонка.

— У тебя есть глаза. Этого достаточно.

Я знаю, что она пытается меня отвлечь, но все равно говорю:

— Ладно.

Я начинаю понимать, что не умею ей отказывать. И это беспокоит меня куда меньше, чем должно.

— Какую птицу мы ищем?

— Краснокрылого трупиала. Он весь черный, а на каждом крыле красное пятно — не пропустишь.