— Посмотрим, что мы сможем сделать.

Посмотрим, что мы сможем сделать.

Я понимаю, что врачи не должны давать ложных надежд и все такое, но он мог бы подбирать слова чуть аккуратнее. Чтобы они не ранили так сильно.

После того как он заставляет меня почувствовать себя полным ничтожеством, хотя, кажется, он этого даже не замечает, он снимает эти чертовы очки и встает, подходя ближе.

— На первом сеансе мы сосредоточимся на оценке нарушений, которые могут влиять на травму, и на основе этого составим план лечения.

Я лишь киваю, снимаю обувь и носок.

Я не ожидаю, что его прикосновения окажутся такими мягкими, когда он прощупывает мой голеностоп в поисках неизвестно чего, но стараюсь не придавать этому значения. Подумаешь, самый близкий физический контакт за последние месяцы, если не считать объятий брата и партнеров по танцам. Велика важность.

Немного ненавидя себя, я в десятый раз с момента входа в кабинет смотрю на его профиль и стараюсь не думать о том, почему не могу оторвать от него взгляд. От этого взрослого мужчины.

Короткая, но густая борода не мешает мне замечать четкую линию челюсти — и то, как она напряжена. Почему он так напряжен? Это у меня травма, меняющая жизнь, а не у него.

Я тяжело вздыхаю, больше злясь на себя, чем на что-либо еще, и он это замечает.

— Больно?

— Немного, но все в порядке.

В ответ только хмыканье.

Мы переходим к измерению амплитуды движений и проверке силы. Мне нравится, что он подробно объясняет каждое упражнение, даже если я почти ничего не понимаю. Он не говорит ничего лишнего и не пытается завести светскую беседу и меня это вполне устраивает.

Закрыв глаза, я растворяюсь в привычной темноте. Есть утешение в том, что сейчас от меня требуется лишь существовать — здесь, в этой комнате, лежа на кушетке, пока он массирует мой голеностоп с неожиданной бережностью.

Где-то вдалеке тикают часы, из-под двери доносятся голоса — мимо проходят другие физиотерапевты и пациенты. Запах антисептика уже не такой резкий, в отличие от шампуня, которым доктор Великан пользовался утром. Этот мятный аромат способен разбудить мертвых, подойди он чуть ближе.

— На сегодня все, — его хрипловатый голос вырывает меня из почти сонного состояния. Не могу поверить, что чуть не решила тут вздремнуть. В десять утра. — Могу подтвердить, что операция вам не понадобится, и мы ориентируемся примерно на шесть недель восстановления. Вы будете приходить в клинику четыре раза в неделю, затем, возможно, два. Посмотрим по динамике.

Все еще немного одурманенная, я сажусь, а он возвращается за стол.

— Хорошо.

Я надеваю носок и обувь, беру костыли — и тут же откладываю их, осознав, что с их помощью я не смогу спуститься на пол. Я считаю до пяти, чтобы не думать о том, как это жалко. Как жалка я сама.

— Не могли бы вы… — начинаю я, умирая от стыда. Он смотрит на меня с недоумением, и я киваю подбородком в сторону этой дурацкой подставки. — Чтобы спуститься.

Он приносит подставку и снова подает мне руку.

Не смотри на его мышцы. Даже не вздумай.

Я смотрю. Еще как смотрю. И жалею об этом совсем чуть-чуть.

Когда я уже стою самостоятельно и снова держу костыли, он возвращается к столу.

— Вам следует как можно больше отдыхать, поэтому пока избегайте выходов без острой необходимости. Иначе восстановление может затянуться.

От одной мысли о том, что я могу сорвать реабилитацию, дыхание сбивается. Что тогда будет? Я… Господи, неужели я больше никогда не смогу танцевать?

— Позже сегодня утром я отправлю вам письмо со списком рекомендаций по уходу и планом лечения на ближайшие недели, чтобы вы знали, чего ожидать.

Я сглатываю.

— Хорошо. Спасибо.

Впервые с момента, как мы вошли в эту комнату, он смотрит на меня. По-настоящему смотрит. Возможно, мне кажется, но напряжение в его челюсти исчезает, а голос звучит мягче, когда он говорит:

— Берегите себя, мисс Стивенс. Увидимся завтра в девять.

Джеймс

Капля пота скользит по шее, когда ноги отбивают на беговой дорожке быстрый, ровный ритм. Консоль показывает, что я давно перевалил за привычные тридцать минут, но я продолжаю бежать. Жалкая попытка выбросить из головы вчерашний день.

За пять лет работы физиотерапевтом я видел сотни пациентов — в самых разных физических и эмоциональных состояниях: бодрых и мотивированных, спокойных и молчаливых, уставших и раздраженных. Но человека, выглядевшего абсолютно сломленным, я не видел ни разу.

До нее.

Часы на дальней стене зала сообщают, что до начала смены еще полтора часа, а я даже не успел принять душ и накормить двух доморощенных гремлинов наверху. Чувствуя внутри все ту же беспокойную дрожь, я нажимаю кнопку остановки, вытираю полотенцем лицо и шею и направляюсь к лифтам.

Встроенный тренажерный зал и вид на город из моей квартиры — вот что много лет назад склонило меня к этому месту. В такие моменты, когда в голове слишком шумно, а расписание не позволяет потеряться в суетливых улицах Норкастла и даже добежать до ближайшего зала в паре кварталов, я понимаю, что сделал правильный выбор.

Стоит мне открыть входную дверь, как на меня обрушивается громкое, возмущенное мяуканье.

Еще одно правильное решение.

— Эй, эй. — Я закрываю дверь и иду к шкафу с кормом, осторожно, чтобы не наступить на них, пока они кружат у моих ног. — Спокойнее, тигры. Я покормил вас перед залом. Давайте без драмы, ладно?

Мяуканье не стихает — недвусмысленное «заткнись и корми нас снова, папаша».

— Ладно, ладно.

Я беру сухой корм Шэдоу и влажный для Миста — он родился с заболеванием зубов, и ветеринару пришлось удалить ему все зубы, кроме клыков, вскоре после того, как я забрал его из приюта два года назад. Он до сих пор каждый день дерется с братом, которого я взял тогда же, потому что они жили в одном приюте, и ест отлично, так что, похоже, свое состояние его нисколько не смущает.

Шэдоу трется черной шерстью о мою ногу, когда я приседаю, наполняя миски.

— Вот так. — Я чешу его за ухом и выпрямляюсь. — Все готово. Лоток почищу перед выходом.

Возможно, то, что я веду односторонние беседы с котами, — ранний признак того, что я схожу с ума. Определенно это знак, что мне стоит чаще выходить из дома и проводить время с людьми, которые не Грэм и не мои пациенты, но мне все равно.

Мне все равно уже давно — по причинам, о которых я не хочу думать сегодня. Да и вообще никогда.

Убедившись, что лоток чист, а в фонтанчике достаточно воды, я быстро принимаю душ, одеваюсь, беру ключи и еду в реабилитационный центр.

Она — мой первый пациент сегодня.

Мозг цепляется за этот, казалось бы, незначительный факт на протяжении всей двадцатиминутной дороги, пока я здороваюсь с персоналом, пока подготавливаю оборудование, пока открываю ее карту на компьютере.

Мэддисон Стивенс. Двадцать один год. Балерина. Задний импиджмент голеностопного сустава.

В карте не указано, как она отключилась, осознав, что не может сама забраться на кушетку, как у нее дрожала рука, когда она держалась за мое предплечье, как ясно было, что просьба помочь спуститься далась ей через силу.

Утренняя тренировка не помогла ни черта — в голове по-прежнему слишком шумно.

Часы показывают пять минут до ее прихода, и я напоминаю себе взять себя в руки. Во время магистратуры я специализировался на реабилитации спортивных травм — призвание, которое я прочувствовал до костей после того, что произошло. Наверное, дело в этом, в напоминании о том, что я…

Стук в дверь кабинета обрывает мысль прежде, чем она успевает сорваться в штопор.

— Войдите, — отзываюсь я, и голос звучит слишком жестко, слишком официально. Я не утруждаю себя тем, чтобы это исправить.

Первое, что привлекает мое внимание, — ее длинные каштановые волосы, заплетенные в косу и перекинутые через плечо. Она заходит, опираясь на костыли.