Вообще-то, я не уверена, что хочу на это отвечать.

Я все же выныриваю из этого гигантского помутнения рассудка и поворачиваюсь к брату.

— Ты будешь здесь, когда я закончу?

Он мягко улыбается.

— Я никуда не денусь, принцесса.

Меня снова накрывает крошечное чувство вины — раньше, чем я успеваю его остановить.

Он хочет здесь быть. Ты его не заставляешь.

Но так ли это на самом деле? Разве он не перевернул свою семейную жизнь в Уорлингтоне из-за того, что я была неосторожна и травмировалась?

— Мисс Стивенс? — В его властном тоне каким-то образом слышится безмолвное «перестаньте тратить мое время».

Или, может быть, я просто слишком внимательно считываю каждое его движение.

— Готова. Да, — выпаливаю я, потому что, по всей видимости, рядом с ним я не способна выстроить ни одного связного предложения.

Бросив на брата последний взгляд, я поворачиваюсь к доктору Великану и дарю ему настолько искреннюю улыбку, на какую сейчас способна.

— Можем идти.

Вот. Целое предложение. Я справлюсь.

Не сказав больше ни слова, он кивает брату и разворачивается. Надо отдать должное — он не уходит по пустому коридору слишком быстро, но и рядом со мной не идет.

Мы заходим в небольшую комнату, чем-то напоминающую больничную палату, — полагаю, это его кабинет. Одну стену занимают два огромных окна с жалюзи, а на остальных трех висят схемы, анатомические плакаты и дипломы.

— Присаживайтесь, пожалуйста. — Он указывает на кушетку у стены напротив небольшого стола и пары стульев. На меня он больше не смотрит, полностью сосредоточившись на том, что печатает в компьютере.

Ну что ж. Полезно помнить, что я здесь не для того, чтобы заводить друзей. Я здесь, чтобы как можно скорее вернуться в строй, как только эта дурацкая травма позволит.

Чуть крепче сжимая костыли, я плетусь к кушетке со скоростью черепахи. Я не особо неуклюжая, но меня преследует мысль, что малейшее соприкосновение с чем угодно может отбросить восстановление назад. А если станет хуже? А если из-за моей неосторожности понадобится операция? Нет, спасибо.

Потому что если я не смогу танцевать, то что тогда? Что у меня вообще останется?

Ничто не помогает мне дышать так свободно и чувствовать себя такой цельной.

Я не смогла бы прожить полноценную жизнь, если бы мои дни не состояли из растяжки у станка и разучивания связок.

Как я тогда буду жить?

Темная воронка мыслей закручивается еще сильнее, когда я дохожу до кушетки.

Он хочет, чтобы я села. Казалось бы, что может быть проще, но… я… я не могу.

Я откладываю костыли и ощущаю под пальцами мягкую обивку. Вдох. Выдох.

Слезы щиплют глаза, и я напоминаю себе, что в комнате я не одна. С тех пор как Сэмми приехал за мной присматривать, я ограничила свои приступы рыданий душем. Я не люблю рыдать навзрыд при ком-то, тем более при абсолютном незнакомце, который, похоже, и без того меня не жалует.

Ты в порядке.

Я здесь, на правильном пути к восстановлению голеностопа, и со мной все будет хорошо. Брат прямо за дверью, если он мне понадобится.

Вот в этом-то и проблема.

— Мисс Стивенс? — Его голос звучит где-то за спиной, но я не хочу оборачиваться. — Вы сможете сами забраться на кушетку?

Смогла бы. Несколько дней назад — смогла бы. Когда у меня был работающий голеностоп и цель. А что у меня есть сейчас, кроме жалости к себе и сожалений?

Я не хочу говорить ему, что нет, я не могу забраться на эту чертову кушетку. Дело не в нем. Дело в том, что собственное тело ощущается как тюрьма. В том, что конечности кажутся чужими и тяжелыми, хотя всего пару недель назад они помогали мне летать по сцене. В том, что я была на пути к осуществлению мечты, а теперь…

Теперь я даже не могу поднять вес собственного тела.

— Давайте я помогу. — Обернувшись через плечо, я вижу, как он подходит, останавливаясь на небольшом расстоянии от меня. От него приятно пахнет — деревом, пряностями и каким-то свежим шампунем. Прекрати. Его запах тебя не касается. — Вот.

Что?

Мой взгляд опускается на его руку — огромную руку, держащую… подставку.

Для меня.

О.

Когда он наклоняется, ставя ее на пол, смущение туманит мысли. Почему необходимость в подставке, чтобы забраться на кушетку, заставляет меня чувствовать себя такой слабой?

— Держитесь за мою руку.

Доктор Великан протягивает мне предплечье, и на секунду я не понимаю, что с собой делать. Он ведь не спрашивает, хочу ли я за него держаться, или предпочту взобраться по двум ступенькам сама. Он просто приказывает. Будто знает, что я бесполезна и это не так уж далеко от истины.

Пальцы слегка дрожат, когда я обхватываю твердое, обнаженное предплечье. Волоски на его коже щекочут мою, пока я медленно поднимаюсь, молясь, чтобы он не почувствовал, какими влажными становятся мои ладони.

Как только я благополучно усаживаюсь на кушетку, он без труда высвобождается из моей коалообразной хватки, отставляет подставку и усаживается на крутящийся стул перед компьютером.

Я сцепляю пальцы и зажимаю руки между бедер, умоляя это покалывание наконец исчезнуть. И тут доктор Великан — мужчина, который и без того чересчур привлекателен для собственного же блага, — запускает руку в карман медицинского костюма и достает очки.

И надевает их.

Черт побери.

Мой взгляд резко устремляется к потолку, который внезапно кажется невероятно интересным. Он уже не такой ослепительно белый, как раньше, и, подозреваю, лампочку скоро придется менять — она не слепит так, как свет в зале ожидания. Его кабинет…

— Итак. Прежде чем мы начнем, я задам вам несколько вопросов, — говорит он, снимая напряжение с моих плеч.

Я опускаю взгляд на него и на эти коварные очки. Он развернут ко мне вполоборота, но внимание по-прежнему приковано к экрану.

В горле сухо.

— Конечно.

Он сразу переходит к делу.

— Как вы получили травму?

— Я повредила голеностоп, когда танцевала балет. — Забавно, но напоминание об этом ранит сильнее самой травмы. — Думаю, я слишком себя загнала, и он просто… не выдержал.

Он никак не реагирует. Не комментирует мою неосторожность. Не отчитывает за то, что я плохо о себе заботилась.

Ничего.

И я не понимаю, чего во мне больше — облегчения или тревоги.

Он что-то печатает и задает следующий вопрос:

— Боль куда-нибудь отдает или остается в одном месте?

— Она никогда не поднимается выше колена, и пальцы не болят.

— Усиливается или уменьшается боль при движении голеностопа? В каких положениях?

— Она одинаковая.

— Каков был уровень вашей функциональной подвижности до травмы?

От этого вопроса к горлу подступает тошнота. Весь оптимизм, который брат пытался внушить мне на прошлой неделе из-за того, что операция не нужна, тает, когда реальность окончательно накрывает.

Я не могу танцевать.

Я потеряла шанс попасть в балетную труппу Норкастла.

Передо мной разворачивается неопределенное, холодное будущее — будущее, которого я не хочу.

— Мисс Стивенс? — Эти голубые глаза внимательно следят за мной, и я поспешно выныриваю из мыслей.

— Да. Да, простите. Я… эм… недавно получила степень бакалавра по исполнительскому балету и должна была проходить прослушивание в труппу Норкастла.

Не плачь, не плачь, не плачь.

— Значит, вы были профессиональной балериной?

Вот это «были» почти вызывает тошноту. Я сглатываю ком в горле.

— Да.

Слово выходит слегка хриплым, но без слез. Уже победа.

Его взгляд задерживается на моем на секунду дольше, чем нужно, и челюсть странно сжимается. Не знаю, почему мне это кажется странным. Наверное, из-за выражения в его глазах. Немного мягкого, немного нет.

Момент рушится, когда он снова что-то печатает.

— Какова ваша цель? — спрашивает он, заставая меня врасплох.

Я моргаю.

— Цель?

— В физиотерапии, — уточняет он.

Если честно, я почти не думала о том, чего хочу от реабилитации, кроме возвращения к себе прежней. Так ему и отвечаю.