Пока он отвлекся, я украдкой смотрю на Мэдди. Она сидит одна в кабинке на другой стороне бара, спиной ко мне. Это дает мне возможность мысленно отругать себя за то, что я вообще обращаю на нее внимание.

Мне бы стоило помнить, что вне клиники то, что она делает или не делает, меня не касается.

Но пока Грэм рассказывает мне о какой-то рабочей истории, о которой он уже писал на этой неделе, мои мысли уносятся на несколько дней назад.

Я только что вышел из душа, смывая пот после тренировки, когда телефон вспыхнул одним-единственным уведомлением. Всего одним, что было странно, потому что у меня есть дурацкая привычка никогда не удалять приложения.

«Мэдди свайпнула вас!»

Имя Мэдди достаточно распространенное, чтобы ее лицо сразу не всплыло у меня перед глазами. И все же.

Я помню, как стоял там, обмотанный лишь белым полотенцем на бедрах, уставившись в темный экран на прикроватной тумбочке и слыша только один-единственный орган, колотящийся у меня в грудной клетке.

Это должно было быть шуткой.

Оставив под ногами небольшую лужицу на деревянном полу, я собрался с духом, разблокировал телефон и посмотрел в глаза самой не смешной шутке в истории человечества.

Я не стал изучать ее профиль дальше первой фотографии. Не листал ни вправо, ни влево. Не читал описание. Я позволил себе лишь секунду посмотреть на это число — двадцать один.

Ее возраст для меня не секрет, но напоминание оказалось отрезвляющим.

— Ладно, мужик, что вообще происходит? — вопрос Грэма возвращает меня в настоящее. Я смотрю на него и вижу, что он хмурится.

— Не понимаю, о чем ты.

— Ты злишься.

— И что? Я всегда хмурый.

— Не правда, — он внимательно вглядывается мне в глаза, словно ищет что-то. То, чего он не найдет, если это зависит от меня. — Ты отвлекся. Так что случилось?

— Я не отвлекся, — вру я.

— Да неужели. Я знаю тебя как брата, Джеймс, так что давай, выкладывай.

Если уж кто и умеет быть настырным мудаком, так это Грэм. За годы дружбы я понял, что есть вещи, которые мне не сойдут с рук. Одна из них — врать ему, когда он читает меня как открытую книгу.

— Забей, — пробую я в последний раз.

— Ага, значит, тебя что-то гложет, — ухмыляется он. — Я так и знал. Просто скажи. Я все равно узнаю.

— Сомневаюсь, — бурчу я.

Я люблю Грэма, но дело не в нем и не в ком-то еще. Дело во мне и в моей чертовой голове.

— Как хочешь. Я просто пытаюсь помочь, — пожимает он плечами, доедая последние пару начос. — Ну что, по домам?

Я вижу, что он злится, но что мне делать? Сказать ему, что моя пациентка, которой двадцать один, сейчас здесь, хотя ей положено отдыхать дома, и все, чего я хочу, — подойти к ней и потребовать перестать так безрассудно себя вести? Что я по какой-то чертовой причине не могу оторвать от нее глаз? Да, конечно.

Ей приносят бургер, и официантка Моника садится напротив, чтобы составить ей компанию. Потом исчезают наши начос, пустеют стаканы, и Грэм уже расплачивается. Он хочет домой. И я тоже должен. Черт возьми, должен.

По пути к машине, я напоминаю себе, что вне клиники она не моя проблема.

Напоминаю себе, что, возможно, перешел какую-то грань, когда в тот день вышел за ней следом, по причинам, о которых даже думать не хочу.

Я твержу себе это снова и снова, но все равно сижу в машине целый час, ожидая, пока она выйдет из бара.

Я уезжаю только после того, как уезжает ее такси.

Джеймс

Неизвестный номер: Нам нужно поговорить

Через две минуты после того, как Шэдоу будит меня, мяукая и требуя завтрак, будто я не кормил его годами, мой день уже испорчен. Ну конечно.

Я почти не сомкнул глаз прошлой ночью, все мысли крутились вокруг одного: если не хочу окончательно лишиться остатков рассудка, мне стоит перестать ходить с Грэмом в бар Моники.

Не было никакой необходимости сидеть в машине целый час после того, как мы с Грэмом разошлись. Я мог бы сказать, что ждал, пока выветрится алкоголь, но я выпил всего один бокал и не был пьян. Совсем. Иначе я бы вообще не сел за руль.

Двадцать один. Ей двадцать один, и она твоя чертова пациентка.

В этот раз из раздумий меня вырывает Мист, тоже требовательно мяукающий, и я нехотя начинаю собираться.

То сообщение преследует меня в спортзале, в душе и по дороге на работу, но я твердо решил на него не отвечать. Как и на остальные семь, которые он мне прислал.

Пусть катится к черту.

Я здороваюсь с Барбарой на ресепшене, отмечаюсь и кое-как держу себя в руках во время сеанса с Мэдди. Только потому, что она почти не говорит. Та живая, смеющаяся девушка, чей голос я слышал вчера в баре, исчезла без следа. И это не мое дело — куда именно.

Несмотря на ее вылазки в бар, лодыжка выглядит хорошо. Все говорит о том, что она соблюдала покой, и в конце сеанса я ей об этом сообщаю.

— Восстановление идет по плану, — нарочно держу голос ровным. — Можешь позволять себе короткие выходы, но без фанатизма. И избегай лестниц.

Краем глаза вижу, как она кивает. Потом она медлит и подходит ближе к столу, за которым я сижу. Я не отрываю взгляда от экрана компьютера. Там нет ничего, кроме таблицы, которую я открыл по ошибке и в которой сейчас совершенно не нуждаюсь.

— Я… — начинает она и прочищает горло. Пробует снова, и мне не нравится, как тихо и неуверенно звучит ее голос. — Я хотела извиниться.

Фотография ее сияющей улыбки, на которую я не позволил себе смотреть дольше пары секунд в профиле приложения, заставляет ладони вспотеть.

— Все в порядке.

— Я знаю. Но… я извиняюсь не за это. В этот раз.

Медленно я поворачиваюсь к ней, заинтересованный тем, за что еще она считает нужным извиняться, хотя ничего мне не должна.

— За что? — спрашиваю я не потому, что мне так уж интересно, а потому что вижу: ей нужен толчок.

Она и правда не медлит.

— За тот вечер, когда мы встретились в баре Моники. Я хотела извиниться за то, что не выполнила ваши указания. Мне следовало остаться дома. — Она действительно это делает. Ладно. — Я… я боялась, что выход из дома отбросит меня назад в восстановлении.

У меня из горла вырывается что-то вроде хмыканья.

— С лодыжкой все в порядке.

Она молчит несколько секунд, а я снова впиваюсь взглядом в таблицу. Я понимаю, откуда у нее этот страх. Она боится, что собственная неосторожность могла стоить ей того восстановления, которое ей так необходимо.

Я был там. Я слишком хорошо узнаю эту тьму.

— Я все равно хотела извиниться.

— Хорошо.

Но она не уходит. Мэдди еще несколько мгновений стоит на месте, потом тянется к своей сумке и достает что-то шуршащее.

— Вот.

Я снова смотрю на нее. На протянутую руку и лист бумаги, который она мне подает. На… подожди.

— Это вам, — ее голос звучит застенчиво, неуверенно, и дрожь в пальцах почти незаметна. Но я ее вижу. — Это глупо, но… я слишком часто перед вами извиняюсь и подумала, что вы быстрее меня простите, если я подарю вам это.

Это…

Это мандала.

Она дарит мне мандалу.

Я не знала, что Вам нравятся мандалы.

Она заметила раскраску на днях, да? И решила, что будет хорошей идеей сделать мне такую?

Черт возьми.

— Ты сама это нарисовала? — удается выдавить мне. — Вручную?

Внутри поднимается что-то теплое и неправильное. Жар подбирается к шее, и я понимаю, что краснею, как чертов школьник.

— Да, — она отпускает рисунок, а я кладу его на стол, не в силах отвести взгляд. — Мой брат — тату-мастер, и я всегда тренировалась рисовать вместе с ним. Я рисую, когда нервничаю, и подумала… В общем, мысль о том, что мне снова придется извиняться, меня немного напрягала, вот я и сделала это для вас.

Я лишился дара речи.

— Мне правда следовало остаться дома, — продолжает она. — Но мама позвонила, и… это было важно, мне нужно было с ней встретиться. Мы редко видимся. А в бар я пошла потому, что захотелось бургер и свежего воздуха, но я приехала на машине и почти не ходила. Я раньше там работала, и моя начальница мне как подруга, так что я хотела ее увидеть.