Еще несколько мгновений тишины — и она произносит:

— Я чувствую себя пиявкой.

Я хмурюсь.

— Как это?

Она снова качает головой, и я еще раз мягко толкаю ее колено.

И когда она наконец все вываливает, это меня ломает.

— Я стала проблемой для брата, хотя не должна была. И я знаю, что ты скажешь — что он меня любит и я не его проблема, бла-бла-бла, — и ты прав, но просто выслушай. Он был… — Она делает глубокий вдох, прежде чем продолжить. — Мой брат встречался с Грейс, когда все это произошло. Когда ему пришлось оформить надо мной опеку. Они почти расстались из-за этого. Из-за меня. Он не хотел вешать на нее ребенка и все, что с этим связано.

— Но Грейс же его жена, верно? Они не расстались, — вслух размышляю я, надеясь, что правильно помню.

— Нет, не расстались. Слава богу, потому что я люблю Грейс как мать, — объясняет она, и в голосе звучит печаль. — Но это не сделало все проще. У них не могло быть нормальных отношений, потому что рядом был ребенок. Они не могли просто поехать в отпуск или пойти на вечеринку без няни. Я это замечала, Джеймс. Они говорили, что им все равно и что они рады быть со мной, но чувство вины никуда не девалось.

Я киваю — картина прошлого и настоящего Мэдди становится яснее.

— Значит, ты чувствовала себя обузой.

— Да, — подтверждает она. — Они ведь хотели детей. Мой брат и Грейс.

— Но ты говорила, что у тебя есть племянница.

— Да, Лайла. — Она улыбается, произнося ее имя. — Она потрясающая, я люблю ее больше всего на свете. Но они хотели детей — во множественном числе. А могли позволить себе только одного, потому что я была еще одним ребенком, о котором им приходилось заботиться.

— Подожди, — я останавливаю ее, и во мне поднимается волна защиты. — Они же не говорили тебе, что именно из-за тебя у них не было больше детей?

Тишина растягивается между нами, и у меня перехватывает дыхание.

Если она скажет «да», если скажет, что собственная семья винила ее в детях, которых у них не было, я сорвусь к чертовой матери.

— Они не говорили ничего даже близко к этому, — отвечает она, и мои плечи тут же опускаются от облегчения. Но голос звучит шепотом — слабым и печальным, и мне это не нравится. — Они вообще перестали говорить о детях после рождения Лайлы. Но я помню, как они говорили о детях раньше. Наверное, я просто решила, что они хотели большую семью, а я стала причиной, по которой этого не случилось.

Она закрывает глаза, но боль в них ей не скрыть. Не от меня.

Я подвигаюсь ближе, пока моя рука не касается ее руки.

— Что? — тихо спрашиваю я, давая тот самый толчок, который, как мне кажется, ей сейчас нужен.

Мист, почувствовав ее дискомфорт, спрыгивает с дивана и исчезает в коридоре, словно дает ей немного личного пространства. Когда она сжимает губы в тонкую линию, плотно их запечатывая, и из глаза скатывается одинокая слеза, я глушу все сирены, воющие у меня в голове, и следую инстинктам.

— Мэдди, посмотри на меня.

Она открывает глаза, но взгляд не отрывает от коленей. Нижняя губа дрожит, и я на мгновение прижимаю большой палец к уголку ее рта. Я понятия не имею, что делаю, знаю лишь одно — это кажется правильным.

— Поговори со мной. Что тебя так расстроило?

— Это неважно, — шепчет она, разбивая мне сердце к чертям.

— Важно, если из-за этого ты плачешь, — успокаиваю я. — А если ты плачешь, я хочу знать почему, чтобы мы могли это исправить. А если исправить нельзя, я всегда могу сломать кому-нибудь руку или ногу.

— Джеймс! — шипит она и отшлепывает мою руку.

Я смеюсь, не ожидая этого, и зарабатываю улыбку. Оно того стоило.

— Я серьезно, Мэдди. Скажи, что не так.

Если ей кажется странным, что ее бывший физиотерапевт только что пригрозил кому-то ради нее, она этого не говорит. Она вообще ничего не говорит.

Если она не хочет говорить сейчас, я не буду ее заставлять. Никогда.

Я слишком хорошо узнаю эту боль.

Желание раскрыться, рассказать кому-то о том, что так долго разъедает сердце, и невозможность физически выдавить из себя слова.

Беспомощность, которую приносит эта невидимая нить из неуверенности, заставляющая молчать, держать боль запертой, пока не останется одна лишь темнота.

Я сглатываю далекие, но все еще кислые воспоминания. Воспоминания, которые не признавал годами. Кошмары, на которые мне не хватало смелости взглянуть — до сих пор.

До Мэдди.

И я позволяю застарелой ране в груди раскрыться, кровоточить, болеть — и рассказываю ей о том времени, когда я прошел через ад и обратно выполз уже совсем другим человеком.

— В колледже я был на пороге профессиональной карьеры в НФЛ, когда травма ноги ее оборвала.

Она ахает, и в глазах появляется тревога.

— Джеймс…

— Мне сказали, что я могу навсегда потерять подвижность ноги, если когда-нибудь снова выйду на поле, — продолжаю я, показывая, что тоже могу быть смелым. Что могу быть уязвимым. — Футбол был всей моей жизнью. Больше ничего не имело значения и все закончилось вот так. Я провалился в очень темное место и вскоре бросил колледж. Через год я вернулся, чтобы получить диплом физиотерапевта, но я потерял друзей. Я потерял…

Я туда не пойду. Не могу.

Пока нет.

А может, и никогда.

— Я потерял все, — выбираю я, и это почти правда.

— Мне так жаль, Джеймс.

Она кладет ладонь мне на колено и ободряюще сжимает, а потом отстраняется. Я тут же скучаю по ее прикосновению и ненавижу себя за это.

— Я знаю, что ты чувствуешь.

— Я знаю, что чувствуешь ты. Я знал это с самого начала. Поэтому, когда ты тогда сорвалась у меня в кабинете, я хотел помочь тебе любым способом. Я знаю, каково это, и не пожелал бы такого даже злейшему врагу. Эта боль, разочарование, злость… — я качаю головой, но ненависть к себе, которую я испытывал тогда, все еще где-то здесь. Спящая, но живая. То, как я все разрушил, как мой брат… — Я не мог позволить, чтобы с тобой случилось то же самое.

Мы снова замолкаем, пока она самым тихим голосом не спрашивает:

— Поэтому ты решил стать физиотерапевтом? Чтобы помогать спортсменам восстанавливаться после травм, когда сам не смог?

— Точно в цель, Мэдди, — я устало выдыхаю. — Точно в цель.

Она снова молчит, но недолго. Когда она заговорит в следующий раз, в ее голосе появляется искра того света, по которому я так чертовски скучал.

— Знаешь что? Я не рада, что тебе пришлось пережить такую переломную травму, но я рада, что у меня был именно ты как физиотерапевт.

Ее ладонь ложится на мою, едва накрывая ее, и ее улыбка ощущается как объятие.

— Ты хороший человек, Джеймс. Тот, кто отвернулся от тебя, потому что ты больше не мог играть в футбол, с самого начала тебя не заслуживал. Не забывай об этом.

Она и понятия не имеет, насколько сильно мне нужно было это услышать. Все это.

Прежде чем я успеваю слишком задуматься о последствиях, которые теперь кажутся не такими уж важными, я переплетаю наши пальцы.

— Ты со всем разберешься. Я рядом, если понадоблюсь, хорошо? И я говорю не только о твоей лодыжке. Когда захочешь выговориться или просто погладить двух очень пушистых котов — я всегда на связи.

Потому что я устал не быть рядом с ней, когда именно этого и просит мое сердце.

Она кладет голову мне на плечо, и это правильно. Так правильно, что мне не хочется, чтобы чувство вины когда-нибудь вернулось.

— Друзья? — спрашивает она.

В моей душе нет ни капли сомнения в том, что эта взрывная женщина, с которой все неправильное вдруг кажется чуть менее неправильным, должна быть в моей жизни. И что я должен быть частью ее.

— Друзья.

Мэдди

Когда я просыпаюсь черт знает во сколько, первое, что я замечаю, — я разбитая и дезориентированная. В моей квартире-студии окна выходят на запад, так что яркое солнце, согревающее лицо, пока я прихожу в себя, ясно дает понять: либо я проспала пятнадцать часов, либо это не моя кровать.