Я зарываюсь лицом в подушку, пытаясь укрыться от слепящего света, и меня накрывает знакомый мужской запах — тот самый, к которому я успела привыкнуть за последние несколько недель.

Ага, прошлой ночью мне все-таки не приснился кошмар.

Я стону, уткнувшись в мягкое облако подо мной, и события прошлой ночи обрушиваются на меня лавиной.

Встреча с отцом впервые за семнадцать лет. Разговор с Джеймсом о моем бурном детстве. Его рассказ о собственном тяжелом прошлом. Почти признание ему о ней.

Черт.

Я прекрасно понимаю: наш разговор не окончен. Я многое не сказала, есть вещи, о которых хочу ему рассказать, но… но я не могу. Слова не идут, и в животе оседает мучительное напряжение — такое, что хочется что-нибудь разбить.

И, вдобавок ко всему, что поднимает мою тревогу, как приливную волну, мне нужно рассказать брату об отце. Возвращение Пита и его преследования — это не то, что можно от него скрыть.

Отец сказал, что мы еще не договорили, что в этот раз он не позволит мне уйти. Что бы он ни имел в виду, хорошего в этом точно мало.

Я не думаю, что он причинит мне вред, но я не видела его больше десяти лет — а тогда он и близко не был образцом порядочности.

Я не знаю своего отца и не знаю, на что он способен. Рассказать Сэмми — не вариант, а необходимость.

Но не сейчас. Не тогда, когда воспоминания еще так свежи, не когда…

Мой желудок громко урчит.

Вот именно. Не на голодный желудок.

Я решаю сначала что-нибудь съесть на завтрак, просто попрощаюсь с Джеймсом и перекушу по дороге домой, а потом позвоню Сэмми, когда буду сыта и с более-менее ясной головой. Или хотя бы с чуть менее разбитой.

Со стоном я тру глаза основаниями ладоней и откидываю тяжелое одеяло. Вчера вечером, после того как он рассказал о своей футбольной травме, мы еще немного посидели, вспоминая что-то более светлое — моего покойного пса Рокета и детство Джеймса с друзьями в городе. Меня разморило раньше, чем хотелось, шок наконец отпустил, и мы решили разойтись спать.

Я была настолько вымотана, что заметила только белые простыни на его гостевой кровати, но сейчас, при солнечном свете, вижу все до мелочей. Окна от пола до потолка с видом на оживленные улицы Норкастла и реку всего в нескольких кварталах. Кровать королевского размера, белоснежная и безупречная, мягкая, как облако. И полное отсутствие семейных фотографий.

Здесь есть встроенный шкаф и две черные прикроватные тумбы, которые вместе с темными картинами на стенах и угольно-серым ковром у моих ног придают комнате очень мужской характер. Вся квартира такая — нейтральная, сдержанная, немного безличная. Но не холодная. Не пустая.

И мне спокойно от мысли, что в этих стенах находится один из немногих людей, рядом с которыми я чувствую себя в полной безопасности.

Я одергиваю длинные рукава его худи, выходя из спальни, внезапно остро осознавая, что на мне его одежда. В квартире тихо, и, когда я захожу в гостиную, здесь только Шэдоу и Мист — они греются в солнечных лучах.

К счастью, я стою посреди его гостиной, как полная идиотка, всего пару минут, прежде чем открывается входная дверь и входит Джеймс — в кроссовках для тренировок, спортивных шортах и… с футболкой в руке.

Его футболка, черт возьми, у него в руке.

Сколько бы я ни моргала, образ полуголого, вспотевшего Джеймса никуда не девается.

Я все еще сплю?

— Мэдди, — выдыхает он, словно совсем забыл, что я здесь. Это многое объясняет. — Ты проснулась.

Я прочищаю горло и пытаюсь сделать голос легче, чем мне сейчас внутри.

— У тебя очень удобная кровать, так что это было непросто. — Отлично, Мэдди, поговори о том, как спала в его кровати. Это точно поможет. — А ты где был? — быстро меняю тему.

— В спортзале. Он в нашем здании, внизу. — Ну да, роскошь во всей красе. — Ты не против, если я быстро приму душ? Я весь потный.

Как будто я не заметила.

— Конечно, — легко улыбаюсь я. Я же не умираю внутри, вовсе нет. — Ты уже завтракал? Я могу что-нибудь быстро приготовить или сбегать в ближайшее кафе.

Его ухмылка застает меня врасплох. Я не уверена, что выдержу игривого и наполовину раздетого Джеймса. Я могу просто вспыхнуть.

— Я уже завтракал, — говорит он. — Четыре часа назад.

У меня глаза на лоб лезут.

— В смысле? Который сейчас час?

— Обед.

О боже.

— Я правда так долго спала? — растерянно спрашиваю я. Такое ощущение, будто я легла, моргнула и сразу проснулась. — Прости, мне, наверное, пора. Выходные, у тебя наверняка есть планы.

— Да, планы есть, — подтверждает он, и у меня по какой-то глупой причине все внутри ухает вниз. — Проследить, чтобы ты нормально поела после такой ночи.

Постой.

Что?

— Можем заказать доставку или я что-нибудь приготовлю. Кажется, у меня есть паста и креветки. Сейчас посмотрю.

— Тебе не обязательно это делать, Джеймс, — быстро говорю я. Последнее, чего я хочу, — быть для него обузой из-за моего вчерашнего срыва. Я не хочу, чтобы он чувствовал себя обязанным заботиться обо мне. — Не надо включать доктора. Я обещаю, что поем. Могу даже присылать тебе фото еды, если хочешь.

Но он уже исчезает в коридоре.

— Хорошая попытка, но ты остаешься. Посмотри в кладовке и холодильнике, выбери, что тебе нравится. — Он останавливается у двери спальни, держась за ручку, и оборачивается. — Если только ты не хочешь уйти.

Хочу ли я уйти? Нет. Совсем нет.

Рядом с Джеймсом легко, и я чувствую, что могу быть собой — он не станет меня за это осуждать. К тому же сейчас не лучший момент оставаться наедине со своими мыслями. Если он говорит, что мне можно остаться, может, стоит хотя бы раз не искать скрытый смысл в его словах.

Я качаю головой, стараясь не выдать, как бешено колотится сердце.

— Я бы с удовольствием осталась.

Удовлетворенно кивнув, он скрывается в спальне. Пока я собираю ингредиенты для пасты с креветками, изо всех сил стараюсь не думать о рельефных мышцах под струями обжигающе горячего душа.

Не получается.

✽✽✽

— В смысле ты не промываешь пасту? — возмущаюсь я. — Это же самое ужасное, что я когда-либо слышала.

Джеймс перекладывает фетучини, даже не думая их промывать, как настоящий кулинарный преступник.

— Потому что так делать не нужно.

Я продолжаю помешивать сливочный соус, пахнущий пармезаном и чистым блаженством. Как будто он только что не сообщил мне, что вся моя жизнь — ложь.

— Это кто сказал?

— Буквально все.

Я ему не верю. Не может быть, чтобы все это время я делала неправильно.

— Объясни, — требую я, и он ухмыляется. Почти незаметно, но я слежу за тем, как дергается его рот, словно ястреб.

— Когда ты готовишь горячее блюдо из пасты, как сейчас, промывание смывает крахмал с поверхности. А без него соус не держится, — говорит он, и мне ненавистно то, насколько это логично.

— Моя жизнь — ложь, — бормочу я себе под нос, но он слышит и смеется. Низко, по-мужски и совершенно не сексуально. — Я чувствую себя дурой.

— В этом нет ничего такого, — отвечает он. Раскладывает пасту по нашим мискам и ставит кастрюлю в раковину. — Век живи — век учись, да?

— Зато я умею делать офигенный соус. — Я не из тех, кто хвастается, но давайте честно. Если бы я могла искупаться в этом сырном совершенстве, я бы так и сделала.

Джеймс наклоняется, чтобы вдохнуть аромат. Когда его взгляд встречается с моим, а лицо оказывается так близко, что я непроизвольно сглатываю, он улыбается — одной из своих самых теплых улыбок. Я вижу их нечасто, поэтому стараюсь запомнить эту.

— Как раз когда я подумал, что ты не можешь быть еще талантливее.

Господи. Он совсем не облегчает задачу.

А задача — не думать о нем как о чем-то большем, чем о моем бывшем физиотерапевте, с которым у нас отличная химия.

Между вами никогда ничего не будет.

— Соус правда отличный, — признаю я, сосредоточенно глядя в сковороду, лишь бы он не заметил мой глупый и слишком очевидный румянец. — Но насчет таланта я бы поспорила.