— Доброе утро. — Она улыбается, но улыбка не доходит до глаз. — Я сегодня немного раньше. Надеюсь, ничего страшного. Брат решил, что с пробками будет хуже.

Какая-то часть меня задумывается, почему именно брат ухаживает за ней во время травмы, а не родители. Тот высокий, татуированный мужчина, который был с ней вчера, выглядел лет на сорок. Ей двадцать один — разница между братьями и сестрами внушительная. Интересно, что к этому привело, и где их родители…

Не твое, черт возьми, дело.

— Все в порядке. — Я надеваю очки, когда она подходит к столу. — Вы получили мое письмо с планом лечения?

— Да, спасибо. Оно было очень… эм… информативным. — Она делает паузу. Мой взгляд прикован к ее карте, которую я бессмысленно пролистываю с самого утра, но я знаю, что она не закончила. И я прав. — Значит, шесть недель восстановления.

В ее голосе слышится что-то еще. Что-то очень похожее на неуместную надежду. Замаскированная просьба сказать, что нет, шесть недель — это слишком долго, что она будет в порядке через две. Что ей не стоит переживать из-за голеностопа, потому что она очень скоро вернется на сцену, будто ничего и не случилось.

Но я не могу.

— Шесть недель, если все пойдет хорошо, — подтверждаю я, кивая и не упуская того, как у нее перехватывает дыхание. — Давайте начнем, мисс Стивенс. Подойдите к этой стене и снимите обувь, пожалуйста. Носки можно оставить.

Я указываю на стену рядом со столом. Она следует моему указанию, заметно сомневаясь, но делает, как я сказал. Когда она снимает обувь и ставит костыли у кушетки, я подхожу и встаю рядом.

— Сегодня мы поработаем с изометрическим удержанием. — Я почти уверен, что она понятия не имеет, о чем я говорю, — и это не ее задача. Но мне всегда казалось неправильным не объяснять пациентам, что именно мы собираемся делать, поэтому я продолжаю, несмотря на ее растерянный взгляд. — Видите вон ту подставку? — Я киваю на низкую черную ступеньку у стены. Она кивает в ответ. — Мы будем использовать ее, чтобы включить мышцы.

Ее нервные пальцы теребят кончик косы.

— Это будет больно?

— Не должно. — Судя по легкой морщинке на лбу, она мне не особо верит. — Возможны судороги, но это совершенно нормально.

— Хорошо, — бормочет она, глядя на подставку. — И… мне просто на нее встать?

— На подставке должны быть только кончики стоп — пальцы и примерно два с половиной сантиметра за ними.

Она осторожно делает шаг, потом еще один, пока не оказывается наверху, упираясь ладонями в стену.

— Так?

Я отвожу взгляд от того, как она нервно прикусывает губу.

— Да.

Слова звучат неожиданно грубо, и мне приходится прочистить горло, прежде чем продолжить.

— Не давите слишком сильно. Просто стойте ровно, в нейтральном положении. Держите тридцать секунд.

Мы повторяем упражнение четыре раза, и я убеждаюсь, что голеностоп реагирует хорошо. То, что она не жалуется, тоже говорит о том, что пока все в порядке.

— Хорошо, теперь сделаем на одной ноге.

Она резко поднимает голову, глаза широко распахнуты.

— На одной ноге?

— Все будет нормально, — успокаиваю я, замечая, как она на мгновение теряет равновесие, прежде чем удержаться. — Я здесь, мисс Стивенс. Я не дам вам пострадать.

Ее темные глаза задерживаются на моем лице на секунду дольше, чем нужно, будто она ждет божественного подтверждения моих слов, а потом она кивает.

— Снова тридцать секунд?

— Давайте по минуте. Повторим три раза.

Ее едва заметная ухмылка застает меня врасплох, и я не могу отвести взгляд от уверенного изгиба ее губ. На этот раз она выглядит искренней.

— А если я скажу, что предпочла бы сесть и ничего не делать до конца сеанса? Вы бы позволили?

— Если вас это утешит, — начинаю я, скрещивая руки, пока она удерживает равновесие на одной ноге, — позже у нас будут упражнения сидя. Работать буду я, так что можете просто безучастно смотреть в стену, если захотите.

— За это я оставлю вам отзыв на пять звезд, — в ее голосе странным образом смешиваются усталость и поддразнивание. — Минута уже прошла?

Я смотрю на часы.

— Прошло десять секунд.

Тихий стон срывается с ее губ, но больше она ничего не говорит. Между нами повисает тишина, и хотя во время сеансов я никогда не бываю разговорчивым, сегодня мне хочется, чтобы она сказала хоть что-то. Мысль, тревогу — что угодно.

Что за черт я несу?

— Теперь меняем ногу, — говорю я, когда минута заканчивается.

Когда она смотрит на меня, на лице написана неуверенность.

— Это травмированный голеностоп.

— Я в курсе. — Мой голос — холодная, жесткая маска. — Одна минута.

Я вижу, что ей это не нравится, но она не спорит. Она боится снова себе навредить — это легко читается, но я не зря сказал, что с ней ничего не случится, пока я рядом. Забота о ее физическом состоянии — моя работа. И я, черт возьми, хорошо ее делаю.

Проходит двадцать секунд, потом тридцать, и я не свожу взгляда с ее стопы. Она немного качается, но держится за стену перед собой, так что я не переживаю, пока—

— Черт, черт, черт, — шипит она, теряя равновесие на подставке.

Я мгновенно хватаю ее за бедра, и сердце на долю секунды замирает. Ее тело прижимается к моему, мой рот оказывается в нескольких сантиметрах от ее уха, когда я бормочу:

— Я держу.

Тепло ее кожи проступает сквозь плотную футболку, заставляя ладони покалывать. Я отстраняюсь, как только она снова уверенно стоит на подставке, и облегчение накрывает меня вместе с потерей контакта.

— Спасибо. — Она говорит сбивчиво, щеки пылают, ладонь прижата к груди. Глубоко вдохнув, она качает головой и снова упирается руками в стену. — Этого бы не случилось, если бы вы позволили мне сесть и смотреть в стену. Вы в курсе?

Я издаю неопределенный звук где-то в горле, сдерживая смешок.

— Давайте еще минуту на другой ноге.

— Вы серьезно?

Я приподнимаю бровь.

— Я позволил вам навредить себе?

В ответ — лишь усталый вздох. Я тоже больше ничего не говорю. Остаток сеанса проходит без происшествий, в основном в тишине. Она позволяет мне направлять ее стопу, говорит, когда больно или сводит, и сдерживает обещание безучастно смотреть в стену, пока я работаю.

Мне совсем не нравится пустота, которую я вижу в ее глазах. Совсем.

Когда после долгой смены я возвращаюсь домой, кормлю Шэдоу и Миста и снова спускаюсь в тренажерный зал, уже во второй раз за день, мышцы стонут от протеста. Но у меня нет другого выхода.

Тренироваться до полного изнеможения.

Пока эта странная, колючая нервозность внутри не исчезнет.

Мэдди

Сэмми уезжает в конце недели, и не потому, что ему так хочется. Мне приходится его выпроваживать — вроде как.

Для меня значит очень много то, что он так долго оставался со мной, ухаживал за мной и ни разу не пожаловался ни на мою крошечную студию размером с коробку из-под обуви, ни на то, как неудобно ему спалось на моем раскладном диване. Он готовил, ходил за покупками, убирался и при этом все время улыбался и каждые пять секунд спрашивал, все ли со мной в порядке.

Но двух недель достаточно. У него есть жена и дочь, к которым нужно возвращаться, не говоря уже обо всех пропущенных записях в тату-салоне, которые теперь надо наверстывать. Мой дядя Трэй — он мне не родной дядя, а лучший друг Сэмми — прекрасно справляется с Inkjection в одиночку, но мой брат — хозяин. Он должен быть на месте.

Как сказала бы она:

— Ты не имеешь права удерживать брата. Это несправедливо, и ты уже взрослая.

Сколько бы времени ни прошло, я не могу выкинуть ее голос из головы. Он всегда рядом, шепчет на задворках сознания обо всем, что я делаю неправильно — для себя, для брата, для Грейс, для Лилы и даже для мамы.

Именно из-за ее слов, из-за этого напоминания, которое до сих пор жжет, прощаться становится чуть легче.

Он крепко обнимает меня у двери моей квартиры.