— Мы приедем к тебе, как только сможем.

Он имеет в виду Грейс и Лилу, которых я не видела с выпуска — уже больше месяца.

— Звони, если тебе что-нибудь понадобится или если что-то случится.

— Обязательно.

Я не позвоню. Ничего не случится, и я не хочу, чтобы он снова бросал все ради меня, когда я теперь могу справляться сама. Ну, почти.

— С лодыжкой уже намного лучше.

Это правда. До полного выздоровления еще далеко, но реабилитация пока идет хорошо. Не знаю, какой черной магией пользуется доктор Симмонс, но она работает. Вчера мы делали упражнения на гибкость, и хотя до сих пор странно позволять постороннему человеку так направлять мое тело, к его прикосновениям я уже привыкла.

Но вслух я этого никогда не скажу. Ни за что на свете и уж точно не скажу, если хочу сохранить брату рассудок.

— Все равно старайся как можно больше отдыхать.

Когда Сэмми отстраняется и смотрит мне в глаза, на его лице читаются тревога и усталость.

— Я люблю тебя, принцесса. Пожалуйста, звони мне или Грейс, если что-то случится.

— Со мной все будет хорошо, и мы скоро увидимся. Не переживай за меня.

Он взъерошивает мне волосы и задерживается, прижимаясь губами к моему лбу.

— Это невозможно.

У меня вырывается смешок — редкость в последнее время. Я уже почти забыла, как звучит мой собственный смех.

— Ты такой папаша.

— Я и есть папаша. Это что, оскорбление?

— Для тебя — да, — дразню я.

Странное чувство, будто я предаю саму себя, испытывая радость, когда мое будущее пошло под откос. Но в то же время кажется правильным, что именно брат заставляет этот огонек в конце тоннеля снова замерцать, пусть всего на одну секунду.

— Я люблю тебя, Сэмми. Езжай аккуратно.

Я снова обнимаю его, вдыхая знакомый запах, который где бы я ни была всегда возвращает меня домой. И сейчас мне как никогда нужна его поддержка, но я должна его отпустить. В этом она была права.

— Я люблю тебя сильнее. Будь осторожна с лодыжкой, ладно? Если Лила узнает, что ты не бережешься, она тебе потом покоя не даст.

Я улыбаюсь, вспоминая командирский характер племянницы.

— По-моему, отличный план.

Никто из нас не понимает, в кого она такая, ведь и Грейс, и Сэмми — люди спокойные донельзя, но меня всегда забавляло, что она у нас маленькая зажигалка.

Лила совсем крошка и не унаследовала ни одного из высоких генов моего брата. Расти ей еще и расти, но я бы не удивилась, если бы она остановилась на росте около ста пятидесяти семи или ста шестидесяти сантиметров, как ее мама.

Волосы у нее светлые, как у Грейс, а все остальное — от брата: манеры, улыбки и даже глаза у них одинаковые.

Она самый милый ребенок на свете и всегда умеет вызвать у меня самую светлую улыбку. Больше всего я скучаю именно по жизни с ней — скучаю каждый день, особенно по тому, как она на цыпочках пробиралась ко мне в комнату в шесть утра, заявляя, что больше не хочет спать и хочет что-нибудь посмотреть на моем планшете, пока я дремлю рядом.

Если бы Лила приехала сюда, чтобы отчитать меня, это было бы скорее благословением, чем наказанием.

— Я напишу, когда доберусь домой, — Сэмми снова целует меня в висок. — И еще одно — пожалуйста, не переживай из-за денег. Заказывай еду сколько хочешь и вызывай такси столько, сколько нужно, хорошо? Не угробь лодыжку, раз уж пошла на поправку.

Я киваю, смиряясь с тем, что снова превращаюсь в пиявку. По крайней мере, когда я работала, могла оплачивать свои расходы, а теперь… Теперь я снова обуза. Вечные жертвы, на которые вынужден идти мой брат.

— Я люблю тебя, принцесса.

— Я люблю тебя сильнее.

Он закрывает за собой дверь, и я глубоко выдыхаю. Вот так, в одно мгновение, я снова одна в своей квартире. Разве не этого я хотела? Жить своей жизнью и позволить другим жить своей.

Я на секунду наслаждаюсь тишиной. А потом тьма возвращается разом, будто Сэмми все это время сдерживал ее, а теперь он ушел и чары рассыпались на тысячу острых осколков.

Сейчас я должна быть в Уорлингтоне, праздновать удачное прослушивание с семьей или планировать летние поездки с друзьями. Вместо этого я застряла с этой… этой невыносимой болью в сердце, пока время не предложит мне лекарство.

Сегодня на ужин должна прийти моя подруга Бет — мы познакомились в колледже два года назад, и теперь она одна из моих лучших подруг. Если я не отменю встречу, то лишь потому, что она пообещала принести еду из моей любимой китайской забегаловки за углом. Да, возможно, это выставляет меня худшим человеком на планете, но я не хочу тратить еще больше братских денег, если могу этого избежать.

Так что я сижу на кровати, смотрю в пустоту, ни о чем не думаю, пока жизнь проходит мимо.

И вся эта пустота странным образом успокаивает.

✽✽✽

— Потяни носки на себя, к голени, как можно сильнее. Хорошо. Больно?

Я качаю головой.

— Держи десять секунд.

Подходит к концу моя первая неделя реабилитации, и доктор Симмонс по-прежнему безэмоциональный брюзга — ничего нового. Но факт остается фактом: все, что он делает с моей лодыжкой, работает на удивление хорошо, так что я терплю. Пусть это будет хоть шаманство с бубном — мне все равно. Сейчас я приму что угодно с улыбкой.

К слову об улыбках, я так и не увидела, чтобы уголки его губ хоть раз приподнялись. Может, у него лицевые мышцы недоразвиты или что-то в этом роде — это многое бы объяснило.

Немного человеческого тепла не ускорит заживление лодыжки, но раз уж это почти единственное мое общение с людьми в последние дни, мне было бы чуть легче не чувствовать себя полной дрянью. Разумеется, он об этом не знает. И вряд ли ему было бы не все равно.

После еще нескольких растяжек мы переходим к платформе BAPS, которая постепенно стала моим личным адом на земле. Лодыжке она не причиняет боли, зато заставляет остро ощущать собственную неустойчивость — точнее, ее отсутствие. Она будто издевается надо мной, потому что я никак не могу удержаться на ней даже пять секунд, хотя две недели назад спокойно ходила на носках. Босиком.

— Можно сменить упражнение? — осмеливаюсь спросить я после десяти минут на этой идиотской платформе, больше не в силах это выносить — без всякого каламбура.

Я слегка сгибаю колени, чтобы не потерять равновесие, и, когда его внимание переключается на это движение, мысленно проклинаю себя.

— Я бы не советовал, — отвечает он, — вам явно нужно поработать над равновесием.

Явно? Явно?

А, вот оно как. Ладно.

Я прикусываю язык, заставляя словесную отповедь захлебнуться еще в горле, и молчу. Битва проиграна. Впрочем, она с самого начала была нечестной.

Да, он физиотерапевт, и да, он знает лучше, но… Всегда ведь есть это «но».

Но ты неудачница.

Но ты сама в этом виновата.

Но ты больше никогда не будешь танцевать так, как раньше.

Но ты никогда не попадешь в TNB*, потому что упустила свой единственный шанс. (*The National Ballet («Национальный балет»)

Но. Но. Но.

Этот список бесконечен и, кажется, никогда не закончится.

В левом ухе начинает звенеть, и все движение в голове будто упирается в красный свет.

Грудь сжимает, воздух словно выкачивают из легких, желудок сводит.

Тошнота накрывает внезапно.

За долю секунды до того, как я теряю равновесие и окончательно порчу себе жизнь, сильные руки сжимают мои предплечья и удерживают меня.

— Мисс Стивенс?

Я знаю этот голос.

Хрипловатый, отдаленный — я уже слышала его раньше.

Я цепляюсь за него дрожащими руками и рваными вдохами, надеясь, что этот звук выведет меня на поверхность.

Глаза у меня открыты, но взгляд расфокусирован, я ничего не вижу.

Ты никогда не восстановишься. Ты больше никогда не будешь танцевать. Все исчезает. Все уходят, потому что ты недостаточно стараешься…

— Слушайте меня, — снова приказывает голос. Туман рассеивается ровно настолько, чтобы я могла послушаться. — У вас кружится голова, но с вами все в порядке.