Я думала, что возвращение к работе у Моники поможет мне вырулить жизнь обратно на рельсы, но пока это лишь напоминает, насколько я застряла.

Я правда стараюсь мыслить позитивно. Правда. Но это сложно, когда груз необходимости что-то делать со своей жизнью давит на плечи каждый день, каждую минуту бодрствования. У меня нет плана, и это сводит меня с ума.

Нет. Хватит себя жалеть. Мы больше так не делаем.

— Снова, — инструктирует доктор Симмонс.

Он, должно быть, замечает, что сегодня я мыслями где-то не здесь, потому что я клянусь — он рычит себе под нос, прежде чем теплая тяжесть его ладони опускается мне между лопаток. Его прикосновение мягкое, почти ласковое, и резко контрастирует с суровым выражением лица.

— Держи спину прямо.

Дрожь, пробежавшая сейчас по позвоночнику, никак не связана со звуком этого низкого баритона у самого уха. Совсем никак.

Я убеждаю себя, что его рука не задерживается на моей спине дольше необходимого, что мне просто мерещится, потому что я не в себе.

Когда он отступает на шаг и снова наблюдает за моей лодыжкой с безопасного расстояния, моя голова возвращается к своему любимому занятию — чрезмерному анализу.

Да, я пока не могу нормально двигаться, но голова у меня все еще на плечах и работает на полную. Я могла бы составить пошаговый план.

Может быть, в моем ближайшем будущем и нет балетной школы Норкасл, но в нем может быть… что-то другое.

— Хорошо. На сегодня достаточно.

Голос доктора Симмонса возвращает меня в реальность. Мы уже час делаем упражнения с резинкой, и хотя в начале недели я их ненавидела, теперь чувствую смирение.

Впервые за бог знает сколько времени я действительно ощущаю, как нога набирает силу. Я не должна удивляться, что он так хорошо делает свою работу, но, черт возьми, он настоящий волшебник.

Крошечная искра надежды снова вспыхивает в груди.

Я иду за ним к столу, почти не опираясь на костыли. Я все еще сомневаюсь, стоит ли полностью наступать на ногу, вдруг все испорчу, но понемногу возвращаю уверенность, расхаживая по студии туда-сюда.

Когда он садится в кресло и его сильные и, ладно, привлекательные черты искажает внезапная хмурость, в животе поселяется странное чувство. Только на этот раз оно никак не связано с моим маленьким, совсем не влюбленным интересом к нему.

Это не его обычное раздраженное без причины выражение. Это хмурый взгляд из серии «тебе не понравится то, что я сейчас скажу», и от него по коже бегут мурашки.

— Завтра в девять? — спрашиваю я, будто мы не встречались в одно и то же время последние три недели. Где-то глубоко внутри я знаю, что это жалкая попытка отвлечь его, чтобы он не сказал того, из-за чего нахмурился.

Не срабатывает.

— Присаживайтесь, мисс Стивенс. Пожалуйста.

Черт. Сглотнув, я не сажусь, а прислоняюсь к кушетке.

— Все в порядке? — мне почти страшно это спрашивать.

Он кладет большие ладони на стол, переплетает пальцы и начинает:

— Как вы знаете, мы прошли половину восстановительного периода, и в целом все выглядит нормально. Однако…

Я не готова. Совсем не готова.

Он делает задумчивое выражение лица, которое мне совсем не нравится, прежде чем продолжить:

— Вы упоминали, что в ближайшем будущем планировали попасть в профессиональную балетную труппу.

Это не вопрос, но я все равно отвечаю:

— Да. — Планировала. До того, как все полетело к чертям.

Он снова кривит лицо так, что мне это совсем не нравится, и к горлу подкатывает желчь. Почти незаметно, но то, как он чуть отводит рот в сторону, бросается мне в глаза.

Он не из тех, кто ходит вокруг да около.

— Такой уровень нагрузки может оказаться слишком агрессивным для лодыжки, которая только что восстановилась после подобной травмы.

Он говорит не то, что, как мне кажется, он говорит.

Нет.

— С медицинской точки зрения разумнее избегать столь рискованных нагрузок как минимум в течение года. Желательно дольше.

Крошечная искра надежды с шипением гаснет в груди.

Умирает.

Исчезает.

Вот так.

Он ведь не… Он ведь не говорит…

— Что вы хотите сказать? — с трудом выдавливаю я сквозь густой туман в голове. Я, должно быть, неправильно поняла. Конечно.

— Вы сможете постепенно вернуться к балету. — Он внимательно смотрит на меня, будто боится, что я сейчас разрыдаюсь. Он не так уж и далек от истины. — В вашем случае этот процесс займет двенадцать месяцев или, как я говорил, немного дольше. Уже со следующей недели вы можете начать с простых, щадящих комбинаций, и мы посмотрим, как на это отреагирует лодыжка.

Вдох. Выдох. Я справлюсь. Я могу спокойно и по-взрослому поговорить о своем здоровье.

Я не расплачусь у него на глазах, черт возьми. Для слез у меня есть душ, где можно выплакаться за десять минут и закрыть тему до конца дня.

— Чтобы я правильно поняла, — начинаю я, облизывая губы, которые вдруг становятся сухими, как наждачка. Мне нужна вода. Мне нужен воздух. Мне нужно, чтобы последний месяц моей жизни просто исчез. — Я не могу танцевать целый год?

Его холодный взгляд на долю секунды скользит по моим губам, а потом снова возвращается к глазам.

— Нет, я этого не говорил. Вы можете постепенно возвращаться к занятиям, начиная со следующей недели. Но выступать на том же уровне, что и раньше — скажем, на уровне выпуска, — вы не сможете как минимум год. Для подстраховки я бы рекомендовал восемнадцать месяцев, а дальше посмотрим.

А дальше посмотрим.

Я сейчас потеряю сознание. Или меня вырвет. А может, и то и другое.

Я не знаю, как мне это удается, потому что тело я почти не чувствую, но я спрашиваю:

— Можно мне воды?

Через минуту у меня в руках запечатанная бутылка, и я залпом выпиваю половину за несколько секунд. Доктор Симмонс, по-прежнему, молчит и не отрывает от меня взгляда.

Закрутив крышку и поставив бутылку на кушетку, я смотрю на него. Он смотрит на меня.

— Мисс Стивенс, я пони…

— Что мне теперь делать? — выпаливаю я, заставая врасплох нас обоих.

Я замечаю, как его хмурый взгляд становится еще глубже, но в глазах появляется что-то новое. То, что мне совсем не нравится. Что-то очень похожее на жалость.

— Простите. Я… не знаю, зачем я вообще это спросила.

Я хватаю бутылку и сумку, чувствуя, как щеки заливает жар. Не могу поверить, что только что сказала это ему.

Я не назвала бы себя сверхзакрытым человеком, но и изливать душу незнакомцам — тоже не про меня. Или почти незнакомцам.

— Мисс Стивенс.

Наши взгляды встречаются, но я уже на ногах и садиться обратно не собираюсь.

— Простите. Я все поняла, эм, из того, что вы сказали. Восемнадцать месяцев. Я не буду нагружать лодыжку без необходимости. Спасибо. Увидимся завтра, доктор Симмонс.

— Наш сеанс еще не…

— Простите, мне правда нужно идти. Увидимся завтра.

Потом, когда у меня будет официальное разрешение поплакать в душе, я подумаю о том, как смотреть ему в глаза на следующем сеансе. А сейчас мне нужно убраться отсюда, если я хочу продолжать дышать.

Я не смогу танцевать профессионально восемнадцать месяцев. А может, и никогда, если он считает, что лодыжка останется уязвимой.

Холодный утренний воздух ласкает лицо, когда я выхожу из клиники, и я жду, когда накроет боль. Раздражение. Тревога. Вина. Но ничего не происходит.

В груди пустота, и я чувствую…

Ничего.

Мэдди

Есть крошечный шанс, что я окончательно поехала крышей. Совсем крошечный. Потому что кто вообще вылетает с приема у врача так, как я сегодня утром? Кто может быть настолько откровенно невежливым?

Фу. Я стону, оттирая кастрюлю, пока локоть не начинает вопить от боли. Эта дурацкая жирная пленка не отходит, и мне осталось две секунды до слез.

Ну вот тебе и оптимизм, да. В свое оправдание скажу, что утро у меня выдалось отвратительное, так что, думаю, я имею право немного себя пожалеть.