Тяжелая, мясистая рука обхватывает меня за плечи и забирает кастрюлю.

— Так ты себе плечо вывихнешь, — поддразнивает меня Мэтт, наш повар, одновременно отбирая губку и заканчивая работу за меня.

Я глубоко выдыхаю и поудобнее устраиваюсь на табурете, который Моника дала мне раньше. Спина ноет так, что хоть вой, но я не жалуюсь. Моей зарплаты хватит на продукты, и даже если за деньгами на аренду все равно придется обращаться к Сэмми, я хотя бы внесу свою лепту. Пока это все, что я могу.

Этого мало, и ты это знаешь.

Нет. Нет. Все нормально. Я на работе, и со мной все в порядке.

— Вот, — Мэтт мягко улыбается, протягивая мне губку и чистую кастрюлю, готовую снова пойти в дело. — Что тебя так гложет сегодня? Выглядишь так, будто сейчас мне руку откусишь.

Я неловко улыбаюсь. Мэтт работает здесь поваром уже десять лет, и он очаровательный человек. Хотя по первому впечатлению так и не скажешь — здоровый, как кирпичная стена, с хмурым выражением лица, вполне способным соперничать с доктором Угрюмым. Мы используем его пугающий вид себе на пользу, когда пьяных мужиков нужно выставить за дверь.

— Эта неделя была… неделей. — И это только вторник, на секундочку.

Он знает о моем пропущенном прослушивании, так что я понимаю смысл его сочувственного взгляда.

— Ты хоть и малышка, но сильнее нас всех вместе взятых, — говорит он. — Я ни секунды не сомневаюсь, что будущее у тебя будет светлым.

Он хлопает меня по плечу и возвращается к бургерам и сэндвичам, а его слова остаются со мной, делая сегодняшний провал чуть менее болезненным.

Я не хочу вспоминать, насколько по-детски повела себя утром, но это сложно, когда я умудрилась опозориться перед доктором Симмонсом уже столько раз, что и не сосчитать. Моему бедному самолюбию есть предел.

Приложение для знакомств все еще не дает мне покоя, и эта мандала тоже. Я до сих пор не могу понять, понравилась она ему или показалась странной, но целый следующий час думаю об этом без перерыва. Ну конечно.

Я могу сколько угодно убеждать себя смотреть на жизнь оптимистично, но где-то глубоко внутри знаю — это не про меня. И это не то, что мне положено чувствовать.

— Мэдди?

Я поднимаю голову и встречаюсь взглядом с Моникой.

— Да?

Она видит, что я на грани очередного срыва? Наверное. Но если и замечает, ничего не говорит.

Она бросает взгляд себе за плечо, настороженно щурясь, и у меня учащается пульс.

— Что случилось?

Она заходит на кухню и закрывает за собой дверь.

— Тут один джентльмен спрашивал тебя, — говорит она, и я замираю.

— Кто? — Я пытаюсь разглядеть этого самого джентльмена через маленькое окошко между кухней и баром, но знакомых лиц не вижу. — Он представился?

— Сказал, что его зовут Джеймс.

Джеймс? Кто…

Ох.

Ох нет.

Только не это.

Моя начальница подозрительно приподнимает бровь.

— Ты знаешь какого-то Джеймса?

— Эм, да. — Я хватаю ближайшее полотенце и вытираю руки. — Я могу…?

— Иди поговори с ним. — Она оглядывается в сторону бара и, когда снова смотрит на меня, в ее глазах появляется то, что мне совсем не нравится, — веселье. — Господи, девочка. Этот мужчина что надо. Если он тебе не нужен, скажи ему, что я свободна, — шутит она, и Мэтт хмыкает.

Они с Моникой могут сколько угодно делать вид, что ничего не происходит, но совершенно очевидно, что они… ну… давно вместе. Честно, я бы предпочла этого не знать.

— Это не так, — бурчу я, хватая костыли. Сердце колотится так быстро, что я едва могу сосредоточиться.

— Ну конечно, — она смотрит на меня с явным недоверием, подмигивает и выходит.

Каким-то образом мне удается полностью отключить мысли, пока я пробираюсь к бару. Ни девичник, визжащий от шотов, ни музыка вокруг не отвлекают меня — его невозможно не заметить.

Первое, что бросается в глаза, — он подстриг бороду. Не сбрил полностью, но теперь она короче, чем утром. Потом взгляд падает на вздувшиеся бицепсы, которые не скрывает даже черный свитер, и пульс подскакивает к горлу.

Я говорю себе, что мне не нужно смотреть на огромную ладонь, сжимающую банку рутбира, но тут же делаю именно это.

Он изучает меня, пока я подхожу, так, словно я добыча, в которую ему не терпится вонзить зубы.

Похоже, у меня поднимается температура.

Оказавшись рядом с его кабинкой, которую сегодня он ни с кем не делит, я сглатываю и собираю всю храбрость, о существовании которой даже не подозревала.

— Что вы здесь делаете?

Вопрос простой, но он отвечает не сразу. Делает глоток, и на этот раз мне удается не зацикливаться на его пухлых губах. Потому что я умею себя контролировать. Иногда.

Он молчит. Вместо этого достает что-то из заднего кармана джинсов и кладет на стол.

Это лист бумаги, который я узнаю слишком хорошо.

Мандала. Та самая, которую я нарисовала для него. Та, из-за которой я решила, что ему было неловко. Она смотрит на меня.

И она раскрашена.

Он с ней поработал. Дома. Или в клинике. Не знаю. Да и важно ли это?

— Вы ее раскрасили? — Она красивая, в темных оттенках синего и фиолетового. Я замечаю, с какой тщательностью он подошел к делу, и почему-то это меня умиляет.

— Да. — Когда я наконец решаюсь поднять на него взгляд, он уже смотрит на меня. — Она слишком красивая, чтобы оставить ее незаконченной.

Вау. Ладно. Вау.

— С-спасибо. За эти слова. — Щеки с каждой секундой горят все сильнее. — Мне очень нравится, как получилось.

Правда нравится. Мы не друзья, и я не совсем понимаю, зачем он мне это показывает, но я принимаю этот жест. Потому что, когда в груди разливается внезапное тепло, я осознаю: я чувствую себя значимой.

Как такой пустяк может вызвать во мне что-то настолько… сложное?

Но, полагаю, он здесь не только ради мандалы.

Он подтверждает мои догадки, когда просит меня сесть напротив. Я соглашаюсь лишь потому, что не хочу, чтобы он переживал за мою лодыжку.

— Мисс Стивенс, — снова начинает он, но я его перебиваю.

— Мэдди. — Меня удивляет твердость моего голоса. — Мы не в клинике.

Оказывается, вне работы он тоже не сбрасывает маску угрюмости.

— Я в курсе.

Он наклоняется над столом, переплетает пальцы и говорит так тихо, что ноги становятся ватными. Какая же ты дура.

— Возможно, я нарушаю одно или два правила, разыскивая пациентку вне клиники, так что этот разговор никогда не происходил.

Я киваю.

— Вас здесь не было.

— Умница.

Черт.

Я знаю, что, скорее всего, просто слишком остро реагирую и это всего лишь его манера говорить. Он ничего не имеет в виду, и мне не должно быть важно, что он вот так меня хвалит. Я не настолько отчаянная, чтобы нуждаться в том, чтобы меня называли «умницей» или как-то так.

Так что, даже если мне это приятно, стыд заставляет загнать это чувство поглубже, под плотные слои отрицания.

Мужчина напротив бросает на меня взгляд, который невозможно было бы не заметить. В приглушенном свете бара он выглядит опасным, запретным, и я чувствую себя оленем, ослепленным фарами.

Он впивается в меня ледяными глазами и тем хриплым голосом, который я одновременно ненавижу и люблю, говорит:

— Я не имею привычки общаться со своими пациентами вне работы.

На миг я думаю, не его ли присутствие я ощущала тогда в парке, но тут же вспоминаю, что после моего ухода у него был еще пациент, так что это не мог быть он. Да и то чувство в парке… сейчас все иначе.

Когда доктор Симмонс смотрит на меня, внутри что-то слегка переворачивается, ноги слабеют, но я никогда не чувствую угрозы или опасности.

Это был не он в тот день в парке, и от этого мне становится только тревожнее. Я научилась всегда доверять чутью в таких странных ситуациях, так что если он не шел за мной тогда, кто это был?

— И все же вы здесь, — я улыбаюсь, улыбка выходит слишком натянутой, но я слишком нервничаю, чтобы лучше. — Почему?

Он некоторое время молчит, но я вижу, как напряженно дергается его челюсть и как расправляются плечи, будто он собирается выйти на ринг. Возможно, в голове он уже там.