— Самая уродливая вещь, которую ты когда-либо…

Я не даю ему закончить и снова сокращаю то крошечное расстояние между нашими губами. Он без колебаний отвечает на поцелуй, притягивая меня ближе, пока между нами не остается ни сантиметра.

Теперь я понимаю, почему мое идеально распланированное будущее не сложилось. Почему ему и не суждено было сложиться.

Все произошло именно так, чтобы мы нашли друг друга, оказались здесь, в этом мгновении, и я не пожалею ни об одной секунде этого — сколько бы ни жила.

— Какого хрена?

Я вздрагиваю от звука знакомого голоса, отталкивая Джеймса, будто он обжигает. Он смотрит на меня с недоумением, прежде чем мы оба оборачиваемся к мужчине в конце коридора.

К мужчине, который выглядит так, словно ему осталась секунда до того, как он убьет нас обоих.

Джеймс

Еще две секунды назад я целовал любовь всей своей жизни, отдавал ей свою душу, а теперь ее брат вот-вот отправит меня в могилу.

Веселуха.

Меня нелегко запугать. У меня крепкое тело, которое я не переставал строить со времен футбольных лет, и я умею выглядеть так, что лучше не подходить. Люди не лезут ко мне, потому что знают — себе дороже.

Но на этого парня правила не действуют, и я его понимаю.

Будь у меня младшая сестра, о которой я заботился бы двадцать один год, как о собственной дочери, и поймай я старого мужика, засовывающего ей язык в рот, я бы прикончил этого ублюдка на месте.

Мне еще повезло, что я дышу.

Ее брат останавливается только тогда, когда оказывается прямо внутри нашего пузыря — уже лопнувшего и исчезнувшего. Я всего лишь немного выше его, но мы одинаково широкие в плечах, и сейчас это уже не имеет значения. Не тогда, когда он выглядит так, будто собирается разорвать меня на части примерно через две с половиной миллисекунды.

— Что за херня? — требует он, но даже не смотрит на сестру. Эти темные глаза прикованы ко мне. — Ты вообще кто такой?

— Сэмми, — начинает Мэдди, хватая его за руку, но он не отступает. Будто даже не слышит ее, потерявшись в пламени ярости, полыхающем в его взгляде.

Я сглатываю, подавляя нервы, смотрю на ее брата, ее чертового отца во всех смыслах, которые имеют значение, и снова нахожу голос.

— Сэр, я…

Я вижу тот самый миг, когда в нем вспыхивает узнавание, когда его яростный взгляд расширяется ровно настолько, чтобы я понял: мне конец.

— Ты ее гребаный физиотерапевт, — выплевывает он, врываясь в мое личное пространство. Я не отступаю ни на шаг. Просто позволяю ему идти на меня, потому что, возможно, я это заслужил. — Ты воспользовался ее уязвимостью, ублюдок? Решил, что будет весело покрутить роман с одной из своих пациенток, а? С двадцатиоднолетней девчонкой, блять. Сколько тебе лет?

— Сэмми, прекрати! — Слезы катятся по мягкому лицу Мэдди, еще мгновение назад такому счастливому и полному света, и я закрываю глаза. Если я сейчас увижу, как она ломается, боюсь, я не удержу те слабые поводья самоконтроля, что у меня есть. — Это не то, что ты думаешь. Пока он был моим врачом, ничего не происходило. Это я начала, Сэмми. Я.

— Мне плевать, кто начал. Он прекрасно знал, что делает, и не остановился, — рычит он мне в лицо. — Я задал тебе вопрос, доктор.

Все мои сомнения и неуверенность обрушиваются разом с каждым его словом.

Потому что он прав.

О чем я вообще думал, связываясь с молодой женщиной, которая была вверена моей профессиональной заботе?

Меня мутит всего пару секунд, прежде чем я заставляю себя открыть глаза, но вместо разъяренного зверя передо мной я встречаю взгляд Мэдди — и вспоминаю.

Я не болен. Я не монстр. Никогда им не был.

Я всего лишь мужчина, который влюбился, несмотря на то что отчаянно с этим боролся. Мужчина, который посмотрел дальше собственных страхов и сделал шаг в неизвестность ради того, чтобы любить невероятную женщину перед собой так, как она того заслуживает.

И я не собираюсь стоять здесь и позволять ее брату, или кому бы то ни было, принижать мои чувства к Мэдди или превращать их во что-то грязное.

Она — мой свет, мой мир, мое все, и мне надоело чувствовать себя виноватым из-за этого.

Мы не выбираем, в кого влюбляемся. Эта мысль пугает, но я чертовски рад, что это оказалась она.

— Сэр, — начинаю я снова, и мой голос звучит куда тверже, чем я чувствую себя внутри. — Я хотел бы поговорить с вами.

— Тогда говори, — рявкает он.

Мой взгляд скользит к Мэдди, между нами проходит молчаливое понимание. Она тянет брата за рукав.

— Грейс и Лайла снаружи? — спрашивает она, и он кивает. — Я пойду их найду.

— Служба вот-вот начнется.

— Мне все равно.

Она бросает на меня последний взгляд через плечо, и той крошечной улыбки, что она мне дарит, хватает, чтобы дать мне всю необходимую силу для разговора, который наверняка станет одним из самых тяжелых, и самых важных, в моей жизни.

Из одной из комнат начинает играть какая-то незнакомая кантри-песня ровно в тот момент, когда Мэдди закрывает дверь в конце коридора, оставляя нас с ее братом совершенно одних.

И да, возможно, я немного боюсь тех ядовитых слов, которые теперь могут сорваться с его губ, когда у нас больше нет зрителей.

Но вместо того чтобы наброситься на меня, он проводит рукой по уставшему лицу и вздыхает, будто все это — не больше чем досадное неудобство.

— Меня зовут Джеймс Симмонс, — начинаю я, игнорируя то, как сердце начинает колотиться о ребра. — Мне тридцать один год, и я физиотерапевт в клинике, куда Мэдди ходила на восстановление. Я был ее врачом, но, как она сказала, между нами ничего не происходило, пока она была моей пациенткой. После этого я передал ее осмотры одному из коллег, чтобы не ставить под угрозу ее здоровье. Я бы не стоял здесь сегодня, если бы мои чувства к ней не были настоящими, сэр. Я думаю только о том, что для нее лучше.

Огонь снова вспыхивает в его глазах, готовый сжечь меня заживо, но я не позволяю ему этого сделать.

— Тебе тридцать один. Какого хрена ты вообще полез к двадцатиоднолетней? Это что, какая-то больная шутка?

— Мои чувства к вашей сестре — не шутка. — Мой голос звучит жестче и тверже, чем я ожидал, и его брови поднимаются. Я не даю ему времени прицепиться к этому. — Мы оба прекрасно осознаем разницу в возрасте и не собираемся ее игнорировать. Мы это обсудили, пришли к соглашению и будем двигаться медленно. В ее темпе — как ей нужно, так и будет. Я буду это уважать и поддерживать.

— При всем уважении, Мэдди достаточно взрослая, чтобы принимать собственные решения и отвечать за них. Я никогда не причиню ей боль и не подвергну опасности. Через мой труп кто-либо когда-нибудь снова причинит ей вред. Я пытался бороться с этим. Сначала мне казалось, что чувствовать все это к ней неправильно, но…

Мысли мечутся, ладони вспотели, и я не могу разобрать выражение в его глазах.

Он может в следующую секунду либо ударить меня исподтишка, либо обнять.

Я слишком боюсь узнать.

К черту.

— Я знаю, что я для нее значу. Я знаю, что она любит и доверяет тебе больше, чем кому бы то ни было, и я не хочу скрывать от тебя ни одной части нас. Это… эти отношения начались несколько месяцев назад, и мы оба не решались дать им название. Мы понимали разницу в возрасте и хотели убедиться, что именно этого хотим. Но недели шли, и…

Судя по тому взгляду, которым он меня сверлит, я — ходячий труп.

— Она — все для меня. Мы нашли друг в друге нечто особенное, дом, который даже не надеялись обрести в другом человеке. И прости, сэр, но я не откажусь от нее, если только она сама этого не захочет. Она слишком для меня важна. Она — мое все.

Теперь я могу умереть спокойно, выложив всю правду своего сердца самому важному человеку в жизни Мэдди.

Тяжесть спадает с плеч, а пульс возвращается к норме. Почти.

Но мужчина лет сорока с лишним, стоящий передо мной, с хмурым взглядом и внушительными татуировками на шее и руках, не убивает меня на месте. Вместо этого он задает один простой вопрос.