— Я знаю, Мэдди. Я знаю.

— Мама извинилась, — выпаливаю я, сама не понимая, почему именно это гложет меня сильнее всего. — Я сказала ей, что мы сможем поговорить после… Ну, через несколько дней.

— Это хорошо. — Он улыбается — небольшой, но такой ободряющей улыбкой, что мне хочется сохранить ее навсегда. — Скажи, что я могу для тебя сделать.

Мое бедное сердце подпрыгивает.

— Тебе не нужно ничего делать. Я… — Я качаю головой, все еще не веря, что это происходит на самом деле. — Спасибо, что ты здесь. Ты не обязан был, но ты мне был нужен, и я рада, что ты рядом.

Мягкость его взгляда, так резко контрастирующая со всей его грубоватостью, добивает меня.

— Я нуждаюсь в тебе больше, Мэдди. Поверь мне.

— Мне кажется, приятели по сексу так друг для друга не делают, — говорю я прежде, чем успеваю осознать смысл своих слов.

Выражение лица Джеймса становится серьезным, и у меня сводит живот.

— Нет, не делают.

Воздух между нами искрит какой-то магнитной энергией, которой я никогда раньше не чувствовала.

Я вижу перемену в его глазах, чувствую ее всем телом и понимаю: здесь заканчиваются сомнения и начинается все остальное.

Исцеление, терпение, волнение. Вся наша оставшаяся жизнь.

Он с такой осторожностью убирает пряди волос с моего лба, что я забываю, как дышать.

— Это ведь не должно было случиться, правда? То, что между нами.

Медленно я качаю головой.

— Не должно было.

— Но случилось. — Его слова звучат окончательно, но не обреченно. Скорее испуганно. Осторожно. — Что ты хочешь с этим делать?

Ему не нужно пояснять, что он имеет в виду. Я задавала себе этот вопрос неделями, а может, и месяцами, и сейчас ко мне возвращаются слова Грейс.

— Я не знаю, на одной ли мы странице, — признаюсь я так тихо, что сама не понимаю, как он меня слышит. — Как ты видишь себя через пять лет?

— С тобой.

Мое сердце замирает.

— Делая что?

Когда его лоб оказался так близко к моему?

— Мне все равно, Мэдди, лишь бы быть рядом с тобой. Я знаю, тебе двадцать один, и у тебя еще много всего впереди, но и у меня тоже.

То, как меняется его поведение, включает в моей голове тревогу. Он отстраняется, вздыхая.

— После всего, что случилось с моим братом и моей бывшей, я не видел себя способным открыться кому-то еще. Я не хотел отношений. А потом появилась ты. Ты — со своей силой и своим огнем, с этим прекрасным смехом, от которого у меня взлетает сердце, даже когда я пытаюсь пригвоздить его к земле, чтобы оно не пострадало.

— Разница в возрасте может стать проблемой. А может, и нет. Я не знаю, Мэдди, но я устал бороться с этим, когда все, чего я хотел с того момента, как увидел тебя, — быть в твоей жизни. Заботиться о тебе, любить тебя так, как ты заслуживаешь. И если ради этого придется уволиться и переехать с тобой куда угодно, или завести кучу детей, или приютить дюжину кошек, я сделаю это с улыбкой. Потому что это будет означать, что ты со мной.

Кажется, мое сердце больше не работает.

Во рту пересохло, пульс так сильно бьется в шее, что мне кажется, он его слышит.

Он говорит…?

— Черт. — Я никогда не видела его таким явно потрясенным, но сейчас мне самой слишком тревожно, чтобы подшучивать над ним. — Сейчас точно не время и не место для этого, но я больше не могу притворяться, Мэдди. Это разрывает меня изнутри.

Мой голос едва слышен.

— Ч-Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что люблю тебя, — говорит он, навсегда впечатывая эти слова мне в душу. — Я влюбился в тебя и так боюсь все испортить, что не могу ясно мыслить. Вот что это значит.

— Джеймс, ты не…

— Могу. Я уже делал это и могу снова. Никто не знает наверняка, но я больше не могу лгать себе. — Он обхватывает мое лицо, а я опускаю руки и обвиваю ими его предплечья. — Ты мой путеводный свет, Мэдди. С того самого момента, как мы познакомились. Ты восхитительна в стольких смыслах, что у меня перехватит дыхание, если я попробую перечислить их по одному. Уже то, что ты сегодня здесь, лицом к лицу со своими демонами прошлого, говорит мне, как многому мне еще предстоит у тебя научиться. Когда ты улыбаешься мне, я чувствую себя самым счастливым человеком на этой планете, и я хочу сделать тебя счастливой, любить и защищать тебя столько, сколько ты захочешь. Если вообще захочешь.

Единственная причина, по которой я сейчас нахожу слова, — потому что они ему нужны.

А ради него, как я теперь точно знаю, я сделала бы что угодно.

Даже то единственное, чего боюсь больше всего.

— Всю жизнь я боялась, что меня снова бросят, — признаюсь я вслух, возможно, впервые вне кабинета психотерапевта. И это чертовски приятно. — Я не позволяла себе влюбляться по-настоящему, потому что должна была защищать свое сердце. Но… От тебя мое сердце защищать не нужно. Ты его достоин, Джеймс — всю меня. Никогда больше в этом не сомневайся.

Если есть хоть что-то, чему мой брат научил меня в детстве, так это распознавать настоящую любовь. Понимать, когда человек передо мной хочет бережно хранить все мои достоинства и недостатки, несмотря ни на что.

Сначала я не понимала, что он имел в виду, но потом просто смотрела и наблюдала. Семнадцать лет я видела, как мой брат любит свою жену так, как я читала только в книгах. Я видела, как он показывает ей, насколько она для него важна, как легко отдал бы ей весь мир, если бы она попросила.

Я могла родиться не в самой здоровой семье, но рядом со мной всегда был мой ангел-хранитель — мой брат.

И именно благодаря тому, как Сэмми и Грейс любили меня и учили, что здоровая, вечная любовь существует, я сейчас смотрю на Джеймса и вижу, как передо мной разворачивается наше будущее.

— Мое сердце принадлежит тебе, — шепчу я у его губ. — И я хочу твое сердце, Джеймс, со всеми его темными уголками. Ты отдашь его мне?

Его напряженный взгляд ищет мой.

— Оно всегда было твоим.

В тот миг, когда наши губы соприкасаются, все сомнения, которые у меня когда-либо были насчет нас, рассеиваются. То, как он держит меня, словно я — самое ценное, что у него есть; то, как его язык переплетается с моим, обещая вечность; то, как мое сердце никогда еще не было таким полным.

Я прижимаюсь к нему, а он притягивает меня ближе, углубляя нашу связь.

Я не настолько наивна, чтобы думать, будто у нас никогда не будет трудностей, но я знаю — знаю, — что мы сможем пройти через все вместе.

Потому что так или иначе мы были предназначены друг другу.

— Я люблю тебя, — шепчу я у его губ, ненадолго отстраняясь лишь затем, чтобы он это услышал.

— Я люблю тебя. Чертовски сильно. Я буду любить тебя каждое мгновение до того дня, когда сделаю последний вдох, и еще раз — в следующей жизни. — Он сжимает мою талию, притягивая меня невозможным образом ближе, и я таю в его объятиях. — Я принес тебе кое-что.

Легкая перемена в его голосе заставляет меня заинтересованно приподнять бровь.

— Правда?

Одной рукой все еще обхватывая меня за талию, он отстраняется ровно настолько, чтобы запустить руку в карман пиджака.

— Это не… Эм, оно далеко не идеальное. — Почему он звучит так нервно? Теперь мне действительно любопытно. — Вообще-то оно довольно уродливое.

— Я буду любить все, что ты мне дашь, — подбадриваю я его, надеясь, что он слышит искренность в моих словах. — Ну же, что там? Я умираю от любопытства.

Едва заметный румянец на его щеках добивает меня.

А потом меня добивает еще раз сложенная салфетка, которую он протягивает мне.

— Тебе даже не обязательно делать вид, что тебе нравится, — говорит он. — Я нарисовал это в самолете по дороге сюда и знаю, что это дерьмо.

Я даже не задаюсь вопросом, почему он вообще протягивает мне бумажную салфетку.

— Какая драма.

Но именно от этого меня перехватывает дыхание, когда я вижу, что внутри.

Он…

О боже.

Он нарисовал мандалу. От руки. В форме сердца.

— Джеймс, это…