— Знаешь что? — Он качает головой, все еще улыбаясь, когда мы наконец выезжаем на пустынную дорогу и он прибавляет скорость. — Справедливо. Мы ужасны.

— Ну, не все, но… некоторые, — пожимаю плечами. — По моему опыту, во всяком случае.

— Хм.

Тишина снова опускается между нами, как плотное, уютное одеяло посреди ночи. Улицы проносятся мимо размытым фоном, но с Джеймсом за рулем мне не страшно. В нем есть уверенность — та, что легко принять за высокомерие, — и она внушает доверие. Такой человек, которому позвонишь в экстренной ситуации, и он, не раздумывая, бросит все и примчится на помощь.

Я никогда не скажу этого вслух, но то, что сегодня он остался, чтобы отвезти меня домой, согревает мне сердце. И все же я не могу не задаваться вопросом: с какой стати кто-то, кто едва меня знает, делает для меня такое? Что ему с этого?

— Каков твой опыт с ужасными мужчинами? — спрашивает он, и почему-то следующие слова заставляют мое сердце подпрыгнуть. — Бойфрендов не было?

Я откидываюсь на сиденье и крепче сжимаю пакет с едой.

— Бойфрендов не было. — Я прочищаю горло. — А у тебя, док? Приложение для знакомств хоть раз сработало?

Да, вот этого вопроса он явно не ожидал. И по виду не горит желанием отвечать. Я все равно жду — ответа, в который сама не до конца верю. Но что уж там. Попытка того стоила.

— Я уже несколько лет один, — отвечает он, и реальный ответ повергает меня в тишину. — Приложение было не моей идеей. Это Грэм настоял.

Почему-то это кажется логичным. Я просто не представляю его тем парнем, что знакомятся онлайн.

— У меня дурная привычка не удалять ничего с телефона, вот оно и оставалось. Оставалось. Теперь уже нет, — поясняет он.

— Тогда понятно. — Я улыбаюсь ему, сдерживая десяток миллионов других вопросов, роящихся в голове.

Когда у тебя были последние отношения?

Почему они закончились?

Это значит, что у тебя уже несколько лет не было…

Нет. Туда мы не идем.

У меня нет никакого права спрашивать доктора Симмонса о его личной жизни. И даже думать об этом — не мое дело.

Я списываю свои глупые мысли на сумасшедший день, но, если честно, сама в это не до конца верю. В нем есть что-то такое, что разрушает все мои барьеры, и мне это не нравится, потому что я не могу это контролировать.

Когда он останавливается у моего дома, я не мешкаю ни секунды.

— Спасибо, что подвез. — Все еще улыбаясь, я достаю из пакета контейнер с куриными крылышками. — Пять минут в духовке — и будут как новые.

Он смотрит на него так, будто у контейнера вдруг выросла голова.

— Я ценю это, но можешь оставить себе.

Я хмурюсь, отстегивая ремень.

— У меня свои есть. Ты не любишь куриные крылышки?

— Дело не в этом. — Он сжимает губы в тонкую линию, и когда я легонько тыкаю его контейнером, он наконец берет его. — Ладно. Спасибо.

— Не за что, — бросаю я через плечо, открывая дверь.

Снаружи меня сразу обдает холодным ночным воздухом, и я вздрагиваю. Я и сама не знаю, зачем это делаю — может, холод влияет на мозг. Но я все равно наклоняюсь, чтобы посмотреть ему в глаза, и ухмыляюсь.

— Приятного аппетита. От твоей вредной пациентки.

Несмотря на темноту вокруг, свет в салоне дает мне лучший обзор на его глубокий, неожиданный румянец.

Я знала, что он краснеет. Почему это приводит меня в восторг?

Мэдди

Я пьяна. Не от того, что заливаю горе дома или прыгаю по клубам с подругами, а от вчерашнего разговора с Джеймсом в его машине.

Я пьяна его присутствием, его словами, всем его чертовым существованием и ненавижу каждую секунду этого состояния.

Нет ничего, решительно ничего, что должно было бы меня в нем интересовать. Ни причины, по которым он стал физиотерапевтом, ни его кулинарные навыки, и уж тем более не его личная жизнь.

Он все еще мой физиотерапевт, и у него могут быть серьезные проблемы, если мы пересечем ту невидимую черту, которая каждый раз, когда мы видимся вне клиники, будто подползает к нам все ближе.

Не то чтобы такой мужчина вообще мог заинтересоваться такой жалкой мной. С чего бы? Он взрослый мужчина, чуть за тридцать, у которого вся жизнь, скорее всего, разложена по полочкам и расписана до мелочей. А мне двадцать один, я потеряна и жду, когда божество, в которое я даже не верю, ткнет меня в бок и скажет: «Эй, смотри. Вот в эту сторону тебе идти».

Мы не подходим друг другу.

К тому же что бы подумал мой брат, если бы я связалась с мужчиной на десять лет старше? Его бы хватил удар — вот что бы случилось.

К счастью, об этом можно не переживать, потому что самая реалистичная и рациональная часть меня понимает: как только реабилитация закончится, я больше никогда не увижу Джеймса. У меня не будет для этого ни одной причины.

Он кажется благоразумным человеком, который не станет рисковать работой ради двадцатиоднолетней катастрофы. И, возможно, именно это окончательно заставляет меня отложить все эти мысли и сосредоточиться на том, чего я на самом деле хочу. Или, точнее, на том, против чего я не возражала бы.

Я хочу, чтобы мы были вежливы. Может, не друзья-друзья, как Кайл и Бет — мои друзья, но хотя бы… корректны. Чуть больше, если получится. И, думаю, он не был бы против, раз уже однажды специально отвез меня домой после ночной смены. Он ведь не сделал бы этого, если бы я ему не нравилась, правда?

Скорее всего, я просто неверно читаю все эти очень явные неоновые знаки, которые кричат о том, что ему на меня, по сути, наплевать. Но это все равно не мешает мне в конце сеанса достать из сумки очередную мандалу и протянуть ему.

Он смотрит на листок, потом на меня, потом снова на листок. Нерешительно берет его.

— Еще одну?

В его голосе нет раздражения, даже удивления. Скорее недоверие.

— Это полумесяц, — объясняю я так, будто у него не работают оба глаза. — Она чуть меньше той, что я дарила вам в прошлый раз, но мне показалось, что узор вам понравится.

— Тебе не обязательно было мне что-то дарить.

Он на мгновение замолкает, а потом добавляет:

— Я до сих пор не могу поверить, что ты рисуешь это от руки.

— Ничего особенного. Мне это помогает расслабиться.

Его внимательный взгляд снова падает на рисунок, а потом поднимается ко мне.

— Ты пробовала вернуться к балету, как я рекомендовал?

Ну да. Опять к делу. Так и надо. Именно этим нам и следует заниматься.

Он открывает ящик стола справа, кладет рисунок внутрь и закрывает его, не отрывая от меня взгляда.

— Нет, — признаюсь я. — Я не хочу снова повредить лодыжку.

— Тебе нужно постепенно возвращаться к привычной активности, — просто отвечает он, будто мои опасения его не волнуют. — Мы говорили об этом на прошлом сеансе.

Говорили. А я потом сделала вид, что ничего не слышала. Упс?

— А если я сделаю неверное движение и придется начинать все сначала?

Я не думаю, что у меня хватит душевных сил проходить физиотерапию во второй раз, я еле выдерживаю первую, но вслух этого не говорю. Уверена, он и так читает между строк.

— Не перегружай себя, и все будет хорошо. Можешь начать с разминки и простого комплекса упражнений.

Я смотрю на него на пару секунд дольше, чем следовало бы, а потом отвожу взгляд, чувствуя поражение.

— Хорошо. Я попробую на этой неделе.

Или, может, на следующей.

Я закидываю сумку повыше на плечо, когда его голос заставляет меня вздрогнуть.

— Что случилось?

— Ничего не случилось.

Ложь слетает с языка так легко, что, пожалуй, стоит задуматься, что со мной не так.

— Мэдди.

От того, как он произносит мое имя, по коже бегут мурашки, и я ненавижу себя за это. Куда делась мисс Стивенс?

— Если понадобится, я устрою тебе еще одну мотивационную беседу, но через пять минут у меня следующий пациент, так что я был бы признателен за прямоту.

Еще одну мотивационную беседу. Ну да. Его прошлую речь я запомнила навсегда.