Мне было пять, когда я впервые почувствовала обиду. Я до сих пор помню это так, будто все случилось вчера, а не шестнадцать лет назад.

Когда я впервые приехала к маме в реабилитационный центр после того, как переехала к брату и Грейс, от одного вида ее в том месте, вдали от меня, в животе осело странное чувство. Что-то тяжелое и кислое — с таким я раньше не сталкивалась, но уже знала, что мне это не нравится.

Лишь гораздо позже я начала замечать, что у всех вокруг — в школе и в балетной студии — есть родитель, в чьи объятия можно броситься. Мама, папа, отчим — разве это имело значение?

Сначала появилась обида, злость и даже ненависть. Почему у всех моих друзей есть мама и папа, а у меня — нет?

Потом пришло чувство вины.

Да, у меня не было мамы, которая читала бы сказки на ночь и учила кататься на велосипеде, и не было папы, который защищал бы меня и играл со мной в домике. Но я вовсе не была одна. Я не была одинока. У меня были старший брат и невестка, которые ни разу не колебались, делая для меня все это — и даже больше.

Со временем обида на маму превратилась в обиду на саму себя. Потому что у меня были люди, которые меня любили и за меня переживали, а я все равно не могла залатать эту зияющую дыру в груди. Этого по-прежнему было недостаточно, чтобы исцелить. И сейчас недостаточно.

Она называла меня неблагодарной, и, пожалуй… что ж. Она была права.

Откинувшись на безупречное сиденье машины Джеймса после того, как подсказала дорогу к своей квартире, я мысленно делаю заметку написать подругам и наконец выбраться с ними на обед. Мы давно этого не делали, а они всегда умеют держать монстров на расстоянии.

И еще одну, куда более срочную, — напомнить своему мозгу, что какое бы влечение я ни испытывала к мужчине рядом со мной, ему пора прекратиться. Немедленно.

Он твой гораздо более взрослый физиотерапевт. Тебе не следует думать о его руках, ладонях, бороде или красивом лице. Хватит.

Позади нас сигналит машина, и Джеймс наконец смотрит на меня, словно резкий звук вырвал его из какого-то туманного состояния. Он кивает на пакет с едой.

— Можешь поесть в машине. Пока выберемся из пробки, все остынет.

Ага, как же. Ты видел эти кожаные сиденья? Мне и так неловко, что салон наполняется запахом острых куриных крылышек.

— Спасибо, я подожду.

— Я настаиваю.

— Я тоже.

Кажется, он хмыкает.

— Ты всегда добиваешься своего, да? — спрашивает он без настоящей злости в голосе, перестраиваясь, и мне действительно стоит перестать пожирать взглядом его руки, когда он крутит руль. Это совершенно непродуктивно, и я чувствую себя первоклассной извращенкой.

— Не уверена, док. Насколько я помню, я в этой машине потому, что ты так сказал.

— Ты могла отказаться.

— Я и отказалась.

— Хм. Этого момента я не помню.

Это что, крошечный намек на веселье в его голосе?

Мне, должно быть, мерещится. Или у меня поднимается температура.

Между нами снова воцаряется тишина, но она не неловкая. Мы смотрим на людей в хоккейных майках, которые перебегают между машинами по загруженным полосам. И тут до меня доходит, что арена всего в нескольких кварталах отсюда, отсюда и пробка. Моника постоянно включает в баре какие-то спортивные матчи, но я за ними не слежу, так что половину времени понятия не имею, что вообще происходит.

Джеймс нарушает молчание, что меня удивляет, учитывая его обычный обет молчания.

— Я был прав, что отвез тебя домой. За такси ты бы отдала безумные деньги.

Я бросаю на него взгляд, не слишком стараясь быть незаметной. С каких пор мы болтаем вот так, ни о чем?

Хотя я и не жалуюсь. Вовсе нет.

— Похоже, мы тут надолго, — говорю я, все еще не понимая, где именно мы находимся в наших отношениях «врач — пациент — попутчики». — Я так и не спросила про конференцию. Как она прошла?

Он упоминал ее в четверг, предупреждая, что на следующий день меня примет его коллега, потому что ему нужно ехать на конференцию в другой город. Тот другой физиотерапевт, чье имя я даже не помню, был вполне ничего. Но это был не Джеймс.

Он проводит пальцами по подбородку.

— Скучно.

Я приподнимаю бровь.

— Ты человек немногословный.

Это улыбка? Крошечная, едва заметная, но я готова поклясться, что его губы дергаются.

— А что ты хочешь услышать? Что я пережил лучшие дни в жизни и рыдал на закрытии, потому что все закончилось? Хотел бы, чтобы так и было.

Я улавливаю смешинку в его голосе и развиваю ее на полную.

— Да, пожалуйста. А потом расскажешь, как ты собрал все листовки с конференции и соорудил из них алтарь у себя в спальне.

— Черт, ты меня раскусила.

Я ухмыляюсь. Он ухмыляется. Пробка движется.

Проходит пара минут, и он наконец дает нормальный ответ.

— Я мало что узнал. Поэтому это была пустая трата времени. Я и так подозревал, что компания-организатор просто хочет впарить нам свою новую линейку товаров, но клиника, по сути, заставила меня ехать, так что выбора не было.

Я хмурюсь.

— Заставила?

— Каждый год они отправляют на такие конференции одного или двух физиотерапевтов. В этот раз счастливый золотой билет достался мне.

Пробка снова начинает движение. На мгновение мне кажется, что мы наконец выбрались, но потом снова останавливаемся. Голод и усталость, должно быть, туманят мне голову, потому что я спрашиваю, словно имею на это право:

— Тебе нравится твоя работа?

Он пожимает плечами.

— Нравится. — Пауза. — В большинстве дней.

Раз он не откусил мне голову за личный вопрос, я решаю попытать счастья еще раз.

— Почему ты решил стать физиотерапевтом?

На этом он напрягается. Я замечаю это только потому, что у меня какая-то странная фиксация на его руках, которые сильнее сжимают руль. Я не уверена, что он ответит, но он снова меня удивляет, потакая моей любопытной натуре.

— Это… в каком-то смысле призвание.

Я жду продолжения, но его не следует.

— В твоей семье кто-то еще физиотерапевт? — настаиваю я.

— Нет. Родители уже на пенсии. Мама раньше работала пекарем, а папа — в автомастерской.

Я оживляюсь.

— Пекарем? Звучит как работа мечты. — Улыбаюсь сама себе. — Тебе что-нибудь из ее умений на кухне перепало?

Не отрывая взгляда от дороги, он усмехается.

— Еще как.

И просто потому, что мне нравится быть немного занозой, я говорю:

— Ни капли не верю. Спорю, ты даже соль от сахара не отличишь.

Он смотрит на меня.

— С чего ты взяла, Мэддисон?

Я морщу нос.

— Не называй меня Мэддисон. Звучит слишком вылизанно.

— Буду звать тебя Мэддисон, пока ты продолжаешь вести себя как вредина.

Воздух вырывается из моих легких.

Пуф. И нет.

Этот знакомый, насмешливый тон обвивает мое ухо, шепчет в него что-то сладкое и бессмысленное — и до меня доходит.

Он что, только что назвал меня врединой?

И главное — какого черта мне это нравится?

В голове пусто, ни одной мало-мальски остроумной реплики. Все, что я могу выдавить:

— Я не вредина.

— Ни капли не верю, — возвращает он мне мои же слова.

Он сворачивает на менее оживленную улицу, но мы останавливаемся на красный.

— О чем мы вообще говорили? А, да. О моих сомнительных кулинарных талантах.

Я пожимаю плечами.

— Ну, ты так и не опроверг, что ты полная катастрофа.

— Я не лучший повар, но…

— Я так и знала.

Он меня игнорирует, но эта неуверенная усмешка возвращается.

— Я сносный. Твердая восьмерка в удачный день.

Я медленно хлопаю в ладоши, потому что, возможно, он прав, и я правда иногда вредина.

— Мужчина, признающий свои недостатки? Впечатляет.

Он приподнимает бровь с сомнением.

— Что ты имеешь против мужчин?

Я делаю вид, что задумываюсь.

— Хм… с чего бы начать?

Он смеется. Он смеется по-настоящему — открыто, от души. Так красиво, что мне хочется включать этот смех на повтор, когда мне нужно поднять настроение, а это в последнее время случается почти каждый день.