Мама оставляет меня у гроба, и только тогда я позволяю слезам пролиться.

Это слишком много сразу. Слишком много противоречивых чувств, вцепившихся в мое и без того разбитое сердце, и я не хочу, чтобы эти люди подумали, будто я проливаю хоть одну слезу по нему.

Не задумываясь, я устремляюсь к одной из дверей в доме, которая ведет в пустой коридор. В нескольких шагах стоит одинокий деревянный стул, и я опускаюсь на него, закрываю лицо руками и позволяю всему вырваться наружу.

Я даже не знаю, почему плачу.

Мама. Папа. Я сама.

Все сразу.

Он погиб в аварии, потому что был чертовым наркоманом, и от мысли о том, что я могла закончить так же, если бы брат не вмешался, меня трясет еще сильнее.

Мама тоже могла закончить так же — мертвой или еще хуже, — если бы в ту ночь я не споткнулась о пустую бутылку из-под виски и не получила травму головы. Если бы я не покалечилась и не переехала к брату, возможно, она так и не отправилась бы в реабилитационный центр.

А я? Я бы тоже умерла? Сгорела бы в алкоголе и наркотиках? Осталась бы избитой и одинокой?

Громкий всхлип разрывает мне грудь, и, наверное, поэтому я не слышу приближающихся шагов.

Но я слышу этот голос.

— Мэдди.

Мэдди

— Мэдди.

Этот голос.

Тот низкий рокот, который теперь я слышу во сне. И, конечно, именно это сейчас и происходит. Потому что Джеймс в Норкастле. Он в клинике, на работе, а не в каком-то случайном похоронном бюро на окраине моего родного города, в пяти часах езды отсюда.

Но я резко поднимаю голову и, когда взгляд падает на последнего человека, которого я ожидала сегодня увидеть, вокруг меня все замирает.

Нет. Этого не может быть.

Я моргаю — раз, другой, — крича про себя этому жестокому сну, чтобы он исчез.

Но я знаю: это не призрак. И это не мое воображение играет со мной злую шутку.

Он здесь. Стоит в пустом коридоре похоронного дома «Лучшее место» в этом забытом богом районе Уорлингтона. И это реально.

Он здесь ради меня.

Ради меня.

Я не двигаюсь со своего стула, но мне и не нужно.

Его длинные, мускулистые ноги сокращают расстояние между нами, пока он не останавливается прямо передо мной. Я не смотрю на него, мой взгляд прикован к его лакированным туфлям. Он надел костюм, чтобы прийти на похороны моего отца.

С моим сердцем сейчас не все в порядке. Если честно, ни с одной частью моего тела. Вид Джеймса в костюме должен быть запрещен, и я не позволяю себе оценивать его.

Он ушел.

Но он вернулся.

Голоса в моей голове продолжают спорить, пока он опускается на колени передо мной, и его лицо оказывается на уровне моих глаз. Я по-прежнему смотрю в пол.

— Боль — чувство абстрактное. — Мы не виделись два дня, и я не знала, чего ожидать. Но точно не этих слов. — Мы не всегда понимаем, почему ее чувствуем. По крайней мере не сразу.

Кажется, он знает, что сейчас я не могу найти собственный голос, что мысли спутались и расплываются, потому что он продолжает говорить тем самым успокаивающим низким тоном.

Я больше всего на свете хочу быть достойным тебя.

Именно воспоминание о его словах заставляет меня посмотреть на него — в эти теплые глаза, которые говорят так много, сами того не желая.

— В моей жизни есть люди, которых я ненавижу, Мэдди, — продолжает он. — Ненавижу всем своим существом, но мысль об их смерти мне невыносима. Это сбивает с толку и злит, но я обещаю: то, что ты чувствуешь, — нормально. Это лишь говорит о том, что у тебя огромное сердце, в котором есть место для всех, даже для тех, кто этого никогда не заслуживал.

Может, я больше не хочу держать место для тех, кто его не заслуживает. Может, я устала всегда быть надежной, всегда быть рядом с теми, кто никогда не сделал бы того же для меня.

— Мы не можем контролировать то, как реагируем на других, и сколько боли или любви они оставляют в нас. — Он протягивает руку, вдвое больше моей, в молчаливом приглашении. В моем сердце нет ни капли сожаления, когда я кладу ладонь в его руку, а он смыкает пальцы вокруг моей, просто удерживая ее. — Знаешь, за что я больше всего тобой восхищаюсь?

Я не отвечаю.

— За то, что ты не тратишь время на недостойных людей. Взять хотя бы твоего отца. Ты не дала ему второго шанса, не дрогнула, когда он умолял вернуться. Для этого нужны смелость и решимость — то, чего у большинства людей не хватает, когда это действительно важно. Ты берешь свое и не извиняешься за это. Я, черт возьми, невероятно горжусь тобой за то, как ты живешь свою жизнь, Мэдди. Я так многому у тебя учусь.

Я? Он учится у меня?

Его большой палец выводит круги по моей коже, одновременно поджигая меня изнутри и успокаивая. Какое-то время мы молчим. Этот участок коридора почти беззвучен — ни громких голосов, ни музыки из комнат. Это дает мне время подумать.

Его брат ударил его в лицо в ту ночь. Телефон был сломан. Поэтому он не смог связаться с тобой.

Он тебя не бросил.

Он провел ночь, сидя у твоей двери, ожидая тебя.

— Что ты здесь делаешь? — когда я говорю, горло жжет. — Как ты узнал, где я?

— Я нашел его некролог в интернете. — Он сжимает мою руку чуть крепче, его взгляд изучает каждый уголок моих глаз, пока его защитный инстинкт не успокаивается. — Мне нужно было тебя увидеть. Нужно было убедиться, что с тобой все в порядке. Я сходил с ума от тревоги с тех пор, как ты уехала, и не мог ждать ни секунды.

— Но… но работа…

— Я взял выходной. Сказал, что семейное происшествие. — Когда его пальцы ложатся мне на щеку, бережно удерживая ее, словно мое лицо — нечто драгоценное, я не отстраняюсь. — Почему ты здесь, плачешь совсем одна?

Я устала. Я так устала.

Я устала все время быть настороже, ждать следующего человека, который уйдет от меня. Потому что это уже случалось. Родители оставили меня одну, вынудив брата взять все на себя.

Мой самый большой страх уже сбылся и я выжила.

Я здесь, разве нет? Целая. И горжусь собой за то, что никогда не сдавалась, даже когда это казалось слишком соблазнительным.

И что я сделала? Я продолжала идти вперед, продолжала знакомиться с новыми людьми, заводить друзей и жить своей жизнью. Со страхом, да. Но больше не под его властью.

Не тогда, когда я могу потерять нечто столь важное для меня. То, что значит для меня все.

Джеймс не пришел на наше свидание, и мне было больно, но у него была веская причина. Он поехал поговорить с братом — человеком, которого не видел больше десяти лет, — и все пошло не так. Я знаю, что он говорит правду, потому что его щека под щетиной слегка фиолетовая и припухшая.

Он сказал, что никогда не уйдет от меня, и не ушел. Не ушел.

Нечестно наказывать его за то, что было вне его контроля. Никто не обязан всегда делать так, как я хочу, и это не значит, что меня не любят.

Но Джеймс тебя не любит. Он не чувствует того, что чувствуешь ты.

Похоронив неожиданную боль, пронзившую мне сердце, я говорю:

— Мама сказала, что он погиб в автокатастрофе. — Я и сама не знаю, что это говорит обо мне, раз я могу повторять эти слова без всяких эмоций. — Он был наркоманом. Всегда им был.

Его большой палец ласкает кожу под моим глазом, стирая следы высохших слез.

— Как ты себя чувствуешь?

Я пожимаю плечами, не в силах ответить, потому что сама этого не знаю.

— Я же получила то, чего хотела, разве нет? Я больше никогда его не увижу.

Его взгляд впивается в мой с такой сосредоточенностью, что мне страшно, что он там найдет.

— Он был плохим человеком и плохим отцом, — говорит он твердо. — Возможно, он не заслуживал смерти, но это случилось. И тебе не обязательно что-то чувствовать прямо сейчас. Тебе нужно время, чтобы все это переварить.

Я едва заметно киваю, позволяя его словам дойти до меня.

— Со мной все будет хорошо.

Его палец снова мягко проводит по моей щеке.