Он что-то бурчит себе под нос — это был хмык? — и больше ничего не добавляет. Ладно.

Пока он окончательно меня не отпустил, мой взгляд цепляется за небольшую стопку книг на его столе. У большинства скучные названия со словами вроде «физиология» и «фибромиалгия». Уверена, для специалистов это захватывающе, но меня не привлекает.

Зато раскраска с мандалами — еще как. (*Мандала — это симметричный узор или диаграмма, символизирующая Вселенную, используемая в буддийских и индуистских медитациях для духовного развития и концентрации)

— Я не знала, что вам нравятся мандалы, — выпаливаю я в отчаянной попытке сменить тему.

Не срабатывает.

— А с чего бы тебе это знать? Я не указывал это в анкете.

Что. Черт. Возьми.

— Расслабься. — Он внимательно смотрит на меня поверх очков. — Я просто прикалываюсь.

Он? Прикалывается?

Я прочищаю горло, не зная, что сказать дальше. К счастью, он решает за меня:

— Увидимся завтра. Лодыжка восстанавливается как положено, так что продолжай отдыхать.

Это укол или нет? В конце концов, он знает, что я не особо берегу лодыжку. Он видел меня в пабе Моники — о чем мы оба почему-то предпочитаем молчать. Меня это устраивает. Унижения мне хватит лет на десять вперед.

Но я все равно спрашиваю:

— Вы уверены, что все правда в порядке? Мне очень жаль, если я перешла какие-то границы.

Его низкий голос звучит серьезно и устало:

— Мисс Стивенс, все в порядке. Хватит извиняться.

Я сглатываю.

— Хорошо. Тогда… до завтра. — Я слабо улыбаюсь и разворачиваюсь к выходу.

Мне почти кажется, что разум играет со мной злую шутку, потому что я готова поклясться: его обжигающий взгляд я чувствую спиной до самого выхода.

Джеймс

Черт.

Как я вообще вляпался в этот бардак?

На протяжении всех приемов в понедельник я не могу выбросить это из головы. Мысль въелась в самые глубокие закоулки мозга, затаилась и ждет удобного момента, чтобы снова напомнить о себе.

Виноват здесь только один человек. И это я.

Мне обязательно нужно было все снова испортить.

Я поверил ей, когда она сказала, что ничего не делала в приложении. Что-то в ее голосе — обычно твердом и уверенном, а тогда неожиданно тихом — подсказало, что она говорит правду. Но объяснения и извинения, которых она мне вообще не должна была приносить, не избавили от этого липкого, неприятного чувства.

Они не отменяют того факта, что несколько ночей назад мои нервы были на грани взрыва, когда на телефоне всплыло то уведомление.

И вот это уже, само по себе, чертовски большая проблема.

Мысль о том, что всего этого можно было избежать, если бы я не был таким беспечным, бесит до скрежета зубов. Грэм, мой самый близкий друг, месяц назад заставил меня зарегистрироваться на сайте знакомств, заявив, и я цитирую, что я «одинокий и вечно злой мудак» и мне нужно «вылечить это дерьмо хорошим трахом». Возможно, он был прав, но сейчас это неважно.

Признаю, я однажды все-таки воспользовался приложением, вскоре после того, как он настроил мой профиль. Уведомления о свайпах приходили время от времени, и я обычно позволял им тонуть среди десятков других оповещений, которые получаю каждый день. Но в тот раз моя бдительность дала трещину.

Мне не понравилось, как я себя чувствовал, разглядывая все эти запросы. Как кусок мяса на витрине. Надо было удалить приложение, я знаю. Но потом пришел пациент на прием, и я об этом забыл.

До того дня.

— Язык проглотил, что ли?

Я делаю еще глоток и даже не пытаюсь отвечать. Грэм слишком давно меня знает, чтобы не распознавать мои настроения, и ему на них плевать. Но я тоже знаю его достаточно хорошо, чтобы понимать: он никогда ничего не оставляет просто так.

Он копирует мой жест, отпивает пива и толкает меня локтем.

— Что тебя теперь гложет?

Я допиваю остатки бурбона и прошу стакан воды. Это всего лишь второй раз, когда я в баре Моники, но, похоже, это идеальное место, чтобы спокойно выпить, не натыкаясь на городских корпоративных придурков. Грэм клянется этим местом. Здесь темно, относительно тихо, и на тебя никто не пялится, когда ты заходишь. Мне подходит.

— У меня все нормально.

Слова на вкус как кислая ложь. И почему-то напоминают ее оправдания. Она не «задумалась». У нее была паническая атака, а к такому я отношусь серьезно. Я знаю, как выглядит печаль. И вид той оголенной боли в ее глазах до сих пор меня преследует.

Так не должно быть.

— Не-а, ни хрена, — мой лучший друг внимательно на меня смотрит, пытаясь разобрать все то, чего я не говорю вслух и никогда не скажу. — С братом уже говорил?

Я делаю глоток в ту же секунду, как официантка ставит передо мной воду.

— Нет. И не собираюсь.

— Джеймс…

— Я не хочу это слышать.

— Я просто говорю…

Я ставлю стакан на стол чуть резче, чем нужно.

— Черт, Грэм. Забей.

Он знает, когда остановиться, и делает это. Я выдыхаю, проводя рукой по бороде, которую давно пора подровнять.

— Прости. Не хотел на тебя срываться, брат.

— Нет, это я виноват, что поднял эту тему, — бормочет Грэм и снова тянется к пиву.

Я качаю головой.

— Все нормально.

Он не в первый раз терпит мое мудачество и не в последний. Если уж на то пошло, я тоже терплю его с колледжа, так что мы квиты.

— Будем заказывать начос или уже по домам? — спрашивает он, снова становясь беспечным.

Грэм — инженер-программист в крутой фирме в центре города и, как и я, не большой любитель шумных компаний. Но его жена Сара сегодня на ночной смене в больнице, и ему не хотелось сидеть одному. Мне же просто нужно было выдохнуть. Очень.

— Дорогая! Кто это у нас тут! Как ты себя чувствуешь? — вдруг восклицает официантка, которая только что была перед нами. Ее большие глаза приклеены к кому-то позади нас. — Мы по тебе скучали.

Меня прошивает острое осознание, оседает где-то под ребрами, и я понимаю. Просто понимаю.

Теперь ясно, почему в прошлый раз я увидел ее в заднем переулке бара. Почему она прошла туда, куда я тогда принял за служебную зону. «Мы по тебе скучали» — значит, она из персонала. Или была.

— В целом неплохо, — ее голос доносится до меня, и в ушах начинает звенеть.

— Ой, милая, тебе не стоило приходить. Тебе нужно отдыхать дома, — добавляет официантка.

И я с ней полностью согласен. Какого черта она здесь делает?

Мне требуется вся сила воли и даже больше, чтобы остаться на месте и не повернуть голову.

— Мне ужасно захотелось бургер Мэтта, — говорит она. Голос звучит удивительно легко и живо — таким я его еще не слышал. Да, у нас было всего несколько сеансов, но это резкий контраст с той девушкой, которую я вижу в клинике. С девушкой, над которой будто постоянно висит туча, а сейчас она говорит так, словно солнце светит только для нее. — И мне нужно было выйти из дома.

— Мэдди, твоя лодыжка…

Вот именно.

— Не волнуйся, Моника. Я приехала на такси, и она почти не болит.

Вот это бьет прямо в живот. Потому что что значит «почти»? Я лечил травмированных танцоров и знаю, что они привыкли к боли. Но это «почти» — на единицу или на восемь?

Сзади слышится тяжелый вздох.

— Ладно. Заходи тогда. Я сейчас приму твой заказ.

Мышцы сжимаются от напряжения, когда я слышу характерный звук костылей, приближающихся все ближе.

— Джеймс? — Грэм толкает меня локтем. — Ты вообще здесь?

Я моргаю.

— Да. Что?

— Я спросил, не хочешь ли ты закончить на сегодня.

Пять минут назад я бы даже не задумался. День выдался паршивым, да что там — вся неделя, и я почти отказался от его приглашения прийти сюда. Но сейчас мне кажется, что если Шэдоу и Мист побудут одни еще час, ничего страшного не случится.

— Я пока не хочу домой, — говорю я, чувствуя странную тяжесть где-то в животе. — Давай перекусим на скорую руку.

— Черт возьми, да, — он расплывается в улыбке. Подзывает официантку — оказывается, ее зовут Моника и заказывает корзину начос и еще одно пиво.