Не со мной — вокруг меня.

Насколько могу незаметно, я сканирую лица всех, кто попадается на глаза. Людей слишком много, большинство куда-то спешат, и понять что-либо невозможно.

Я ни с кем не встречаюсь взглядом, никто откровенно на меня не смотрит, но я хочу убраться отсюда. Быстро.

Мне везет — свободное такси я замечаю сразу. Я быстро называю водителю адрес и не отрываю глаз от парка, пока мы не уезжаем.

Кто-то за мной следил. Я в этом уверена.

Мэдди

Когда я написала Кайлу сегодня раньше, я не ожидала, что он ответит. Ладно, вру — я знала, что он ответит, потому что Кайл — солнечный лучик. Но я точно не ожидала, что он согласится на моё приглашение. В каком-то смысле я была к этому не готова.

И, возможно, поэтому сейчас я сижу, нервно теребя пальцы на коленях, а мы с Кайлом смотрим на коробку с пиццей, которую привезли пять минут назад. Я до сих пор не сказала ни слова. Он тоже.

Совсем не неловко.

Тишина заполняет мою квартиру, пока я наконец не собираю остатки достоинства и не говорю то, что собиралась сказать ему уже несколько недель.

— Мне правда очень жаль, Кайл. Я не хотела пропадать без объяснений.

И тут Кайл делает то, чего я никак не ожидала. Ни при каких обстоятельствах.

Он улыбается.

Совсем чуть-чуть, но улыбается.

— Всё в порядке, — говорит он, тянется к коробке и открывает крышку. Аппетитный запах сыра и пепперони отключает все мои чувства и даёт ту крошечную дозу серотонина, которой мне так не хватало. А может, дело в его прощении. — Как идёт восстановление?

— Моё восстановление?

— Ага. — Он откусывает большой кусок пиццы и говорит с набитым ртом. — Уже есть прогресс?

Почему он не упрекает меня за то, что я игнорировала его последние несколько недель? Почему не говорит, что я ужасная подруга и он больше не хочет меня видеть? Я это заслужила.

— Всё нормально, — в моих словах слышится скепсис. Сейчас он точно взорвётся. Вот-вот. — А как… работа?

Я ненавижу себя за то, что не могу произнести вслух «Norcastle Ballet», но я и так почти сорвалась сегодня, просто посмотрев на здание. Кайл, впрочем, вглядывается мне в глаза так, будто видит правду, которую я пытаюсь за ними скрыть.

— Мэдди, — начинает он, и я уже знаю, что мне не понравится, к чему это идёт.

Я шумно выдыхаю и кладу кусок пиццы обратно в коробку. Аппетит пропал.

— Я понимаю, как ты себя чувствуешь. Правда понимаю.

Ну вот. Мы это делаем.

— У нас была общая мечта, а потом ты получила травму и потеряла шанс проявить себя. Мне очень жаль, Мэдди. Мне бесконечно жаль, что тебе пришлось через это пройти, но…

— Но я была дерьмовой подругой, — сухо заканчиваю я. В голосе нет ни злости, ни раздражения. Ничего.

Я — худшая. Всё просто. Мысль о том, что я причинила боль другу, одному из самых близких мне людей, потому что оказалась настолько эгоистичной и позволила травме ослепить меня, — это то, за что я себя никогда не прощу.

— Нет, — твёрдо говорит он, но я ему не верю. И, должно быть, он видит это в моих глазах, потому что добавляет: — Я знал, что ты рано или поздно придёшь в себя. Знал, что поймёшь: так поступать нельзя, и это главное. Я не злюсь на тебя и не считаю тебя плохим человеком, Мэдди. Нисколько. Я просто думаю, что ты была ранена не только физически и не знала, как с этим справиться. Каждый заслуживает второго шанса.

— Прости меня, — это всё, что я могу сказать, хотя никакие слова не смогут искупить ту боль, которую я ему причинила.

Он качает головой и снова откусывает пиццу, будто мои недели молчания — вовсе не большая проблема.

— С людьми всякое случается. Я понимаю. Просто пообещай, что в следующий раз ты поговоришь со мной, а не будешь исчезать.

— Обещаю.

И я действительно это имею в виду. Он даёт мне второй шанс, и я собираюсь его оправдать, даже если считаю, что не заслуживаю этого.

— Это было не из-за тебя, Кайл. Клянусь. Я так тобой горжусь. Ты — звезда, и я не могу дождаться, когда увижу, как ты сияешь на сцене.

Он улыбается — искренне, тепло.

— Спасибо, Мэдс. Ты тоже получишь свой шанс, раньше, чем думаешь. Ты снова выйдешь на сцену до конца года, я в этом уверен.

Я пожимаю плечами, не желая портить ему настроение. Мы оба знаем: если ты пропускаешь прослушивание в TNB, всё кончено. Ты выбываешь.

Я больше никогда не стану его танцевальной партнёршей, но буду болеть за него из зрительного зала. Это точно.

После этого он больше не заводит разговоров ни о балете, ни о моей травме. И только когда он начинает рассказывать про катастрофическое свидание вслепую, на которое сходил на выходных, до меня доходит одна вещь. Очень важная. И, наверное, та, до которой мне стоило додуматься намного раньше.

Я устала жалеть себя. Устала быть занудой и твердить себе, что моё будущее кончено только потому, что я пропустила прослушивание.

Если бы Кайл не оказался таким сострадательным ангелом, я бы потеряла одного из самых близких друзей из-за того, что ослеплена собственной тьмой. Я даже не попыталась сопротивляться навязчивым мыслям, и именно это разъедает меня изнутри. Потому что я не из тех, кто сдаётся. Я не бегу, когда становится тяжело. Сэмми и Грейс вырастили меня так, чтобы я сияла, а я сама гашу свой свет.

Кайл прав — я ужасно справляюсь с последствиями травмы. Вообще никак. Я не делаю лучше ни себе, ни тем, кто меня любит, только утяжеляю тучу над собственной головой. Потому что, когда она наконец разразится дождём, я утону.

Да, моя нынешняя ситуация далека от идеальной, и я имею право оплакать будущее, которое мне больше не светит, но у меня всё ещё есть варианты.

Через четыре недели, когда я восстановлюсь, я смогу вернуться к танцам. Может быть, поступлю в магистратуру и найду новый путь. А если нет — всегда можно заняться преподаванием, как предлагала Грейс.

Моя жизнь не закончена, чёрт возьми. Я отказываюсь чахнуть, когда мне всего двадцать один, и мне ещё столько всего предстоит узнать о мире и о себе.

Я не хочу, чтобы меня жалели. Я просто хочу, чтобы в сердце было спокойно. И первый шаг к этому — принять тот факт, что моё настоящее выглядит не так, как я его представляла, но это не значит, что оно должно быть ужасным.

Я больше не хочу жить прошлым.

✽✽✽

— Снова, — говорит его низкий голос. Властный рокот, к которому я уже привыкла. — Хорошо. Еще раз.

Я выдыхаю неровно, устало, подчиняясь его командам. Оказывается, доктор Симмонс, моя лодыжка и резиновые эспандеры — так себе сочетание. Кто бы мог подумать?

Неважно, что я уже десять минут сосредоточена на этом упражнении, на том, как сгибаются пальцы, когда я снова и снова отвожу стопу назад. Сегодня по какой-то причине мне никак не удается удержать мысли на месте. И они уплывают.

Они возвращаются не только к пропущенному прослушиванию — предателю, — но еще и настойчиво напоминают о том странном моменте в парке, когда мне показалось, что за мной кто-то наблюдает. Ради собственного спокойствия я делаю вид, что это мне померещилось. Наверное, я просто пересмотрела криминальных сериалов.

Но, в конце концов, не может же постоянно идти дождь. После долгих уговоров и заверений Моники, что доктор Угрюмый дал добро — не дал, — мне все-таки удалось убедить ее позволить мне взять несколько смен в баре.

Обслуживать столики я, по понятным причинам, не могу, но идея мыть посуду, сидя на высоком табурете, ей понравилась достаточно, чтобы разрешить мне делать это три раза в неделю. Немного, но куда лучше, чем сидеть дома.

— Вот так. Еще раз.

Меня на мгновение отвлекает тепло его прикосновения, разливающееся по коже, когда он направляет мою лодыжку так, как ему нужно. Он не смотрит на меня и, кажется, не чувствует этой странной ноющей тесноты в груди, которая расползается каждый раз, когда его кожа касается моей. И снова становится легко утонуть в собственных мыслях.