Когда я смотрю на нее, ее взгляд устремлен к окнам на противоположной стороне комнаты.

Норкасл славится своими высотками и небоскребами, но даже я вынужден признать — этот вид нечто особенное. Именно он и стал решающим аргументом, когда я выбирал эту квартиру.

Окна от пола до потолка выходят на реку вдалеке, и днем квартира заливается светом, создавая уютный контраст с темным деревом мебели, которое обычно придает пространству довольно суровый, мужской характер.

— Вид потрясающий, — в ее голосе слышится искреннее восхищение.

— Днем он еще лучше, — добавляю я, прежде чем успеваю себя остановить.

Ей не стоило сюда приходить, черт возьми. И уж точно не стоило оставаться настолько долго, чтобы увидеть рассвет.

Но мешает ли это мне предложить ей старую толстовку и спортивные штаны, чтобы переодеться? Нет. Должно бы, но не мешает.

Я не жалею ни о чем. Ни секунды. Даже когда говорю ей, что она может остаться в гостевой спальне, если не хочет возвращаться в пустую квартиру, я не позволяю себе задумываться о тех решениях, которые принимаю сегодня вечером.

Но это не мешает мне спрятаться в своей спальне после быстрого душа. Потому что, если уж на то пошло, я все еще трус.

Я оставил ее на диване почти сорок пять минут назад — с Мистом на коленях. И до сих пор собираюсь с духом, чтобы выйти туда и не обнять ее так, чтобы больше никогда не выпускать из поля зрения.

Если раньше я чувствовал по отношению к ней защитный инстинкт, то теперь он усилился в десять раз.

Когда я узнал, что мужчина, который следил за ней возле паба Моники, — ее чертов отец, мне еще никогда в жизни не хотелось убить человека так сильно.

Как он посмел появиться спустя столько лет и что-то от нее требовать? Вот так вторгнуться в ее жизнь — безо всякой причины, кроме собственного эгоизма?

На секунду мне показалось, что она сейчас на него набросится, и я удержал ее. Я, видимо, не до конца продумал этот момент, потому что ощущение ее тела, прижатого к моей груди, до сих пор жжет меня изнутри. А сейчас совсем не время.

Несмотря ни на что, я не могу не испытывать гордости. Мэдди ни разу не отступила. Она четко и ясно сказала ему, какой он подонок и что не хочет иметь с ним ничего общего. Она без колебаний встала на защиту брата и самой себя и я горжусь ею.

Следуя ее примеру, я глубоко вдыхаю, тяну за ворот толстовки, которая вдруг кажется слишком тесной, и выхожу из безопасного убежища своей спальни.

Мэдди все еще на диване. На ногах у нее плед, а Мист мирно сопит у нее на коленях. Желание сфотографировать их и развесить этот снимок в каждой комнате моей квартиры настолько сильное, что я заставляю себя досчитать до десяти и взять себя в руки.

Ее глаза, прикованные к телевизору, скользят ко мне, как только я вхожу в комнату. Та сдержанная улыбка, которой она меня встречает, настолько пустая, что мне хочется найти ее отца и набить ему морду за то, что он лишил ее света.

— Как ты себя чувствуешь? — я сажусь на другой конец дивана, оставляя между нами безопасное расстояние. Она уже в моей одежде и в моей квартире — я не доверяю себе настолько, чтобы рисковать и дальше нарушать границы.

Мист приоткрывает один глаз, смотрит на меня и тут же снова его закрывает, уютнее устраиваясь у нее на коленях. Везучий кот.

Ее ответ застает меня врасплох.

— Хреново, — она усмехается, но в этом нет ни капли юмора. — Думаю, я в шоке.

— Давай я принесу тебе что-нибудь выпить. Горячий шоколад? — предлагаю я.

Она смотрит на меня с удивлением.

— Ты пьешь горячий шоколад?

— Еще как. Но если ты не хочешь, я могу выпить весь сам.

— Я хочу, — она отвечает слишком быстро. — Пожалуйста.

Я усмехаюсь.

— Уже иду.

Когда все готово, я игнорирую вспышку электричества, пробегающую по венам от мимолетного касания наших пальцев, передаю ей дымящуюся кружку и снова сажусь.

— Спасибо, — бормочет она, делая глоток. — И прости, что попросила привезти меня сюда. Просто скажи, когда захочешь спать, и я уйду.

— Ты не просила — я сам предложил, — напоминаю я. Мне срочно нужно оторвать взгляд от ее губ, обхватывающих край этой чертовой кружки. — Ты не хочешь быть одна, и я это понимаю. У меня есть свободная комната с чистым бельем и небольшая ванная — все будет в твоем распоряжении. Ты меня совсем не стесняешь.

— Обещаешь? — в ее голосе столько неуверенности, что у меня сжимается сердце.

— Обещаю, Мэдди.

Между нами растягивается тишина. Телевизор — единственный звук в квартире, но это не неловко. В гостиной горит только приглушенный свет торшера возле дивана, остальная часть квартиры утопает в тенях. Я смотрю в окно — на наш город, который никогда не спит, и позволяю мыслям опустеть.

Одна только эта пятница ощущается как целая жизнь.

Все началось с нашей последней сессии — как врача и пациентки, — после которой я принял ее приглашение поужинать вместе. В тот момент мы были просто двумя людьми, которые узнают друг друга ближе, без каких-либо обещаний на будущее.

А потом, вопреки здравому смыслу, я привез Мэдди к себе. И все же я не могу заставить себя пожалеть об этом.

Ей сейчас нужна поддержка, и я хочу быть тем, кто ее даст.

Она ерзает на диване и гладит Миста, когда тот просыпается. Она так бережно с ним обращается, что отвести взгляд невозможно.

— Мой отец ушел, когда мне было четыре, — бормочет она, разрушая наш пузырь тишины.

Глаза по-прежнему прикованы к экрану, но я знаю — фильм она не смотрит.

— Он был плохим отцом. Я не помню, чтобы он меня целовал, обнимал или играл со мной. Может, и было, но я этого не помню. Тогда он был маминым парнем, и она неожиданно забеременела. — Она делает неровный вдох. — Я была случайностью. Это многое объясняет.

— Это не оправдывает ни единого поступка твоего отца, — твердо говорю я, хотя не уверен, что сейчас она мне верит. — В этом нет твоей вины. Ни в чем.

— Честно, я даже не понимаю, почему он вообще так долго с нами оставался. — Она пожимает плечами, словно не может представить, что кто-то мог бы быть рядом с ней по собственной воле.

Этот ублюдок еще счастливчик, что вообще жив.

— Мама была слишком наивной и не видела, сколько вреда он причинил. Я этого не помню, но брат рассказывал, что он каждые несколько месяцев терял работу. Маме приходилось платить за все, так что, наверное, теперь я понимаю, почему он все-таки оставался. Ему не нужно было и пальцем шевелить, а мама никогда на него не давила.

Я вырос в семье, где родители любили друг друга и своих детей, и не могу сказать, что мне знакомо то, через что она прошла. Но видеть Мэдди сломленной, на грани слез, — все равно что чувствовать, как мне разрывают грудь и вырывают сердце.

Я ненавижу, что она до сих пор расплачивается за отца, который никогда не заслуживал им быть.

Я придвигаюсь ближе на диване, пока мое колено не касается ее — просто чтобы она знала, что я рядом. Что я слушаю. Что я не уйду.

Она не отстраняется.

— Даже когда я еще жила с родителями, больше всего обо мне заботился Сэмми, — говорит она, и я невольно испытываю уважение к ее брату. Уверен, ему было непросто. — Он водил меня в школу, на балет, играл со мной, покупал мне одежду и иногда даже оплачивал мамины счета. Я чувствую себя скорее его дочерью, чем сестрой.

— И это плохо? — мягко спрашиваю я.

Она пожимает плечами, открывает рот, будто хочет что-то сказать, но тут же закрывает его. Я не давлю. Когда она будет готова говорить, я буду рядом.

В фильме, который мы не смотрим, взрывается машина, и она говорит:

— Сначала я была счастлива все время быть с ним. И с его девушкой тоже. Я росла в хорошей семье, с друзьями и любовью — это гораздо больше, чем я могла бы ожидать, учитывая мое раннее детство.

— Но, — подталкиваю я.

— Но. — Она криво улыбается и качает головой. — Я чувствую себя такой неблагодарной дрянью.

— Эй. — Я слегка толкаю ее колено своим. — Ты, может, и бываешь вредной, но точно не из-за этого. Скажи, что не так.