Я даже не пытаюсь скрыть облегчение от мысли, что она не заметила меня вчера. Если бы она знала, что я ждал, пока она благополучно сядет в машину, разговор сейчас был бы совсем другим. И куда более неловким.

Я также намеренно пропускаю мимо ушей ее слова о том, что она редко видится с матерью. Чем меньше я знаю о Мэдди, мисс Стивенс, тем лучше.

Сейчас безопаснее всего сосредоточиться на мандале. Это круг с чем-то вроде цветка в центре. И если бы я не знал, что она нарисована от руки, я бы принял ее за одну из мандал из моих многочисленных книг. Настолько она хороша.

— Тот мужчина, что приходил с тобой на первый прием, твой брат?

— Да, — подтверждает она. — Он тату-мастер.

— Ты никогда не думала пойти по его стопам?

Не знаю, зачем я это спрашиваю. Мне не важно. Я не хочу узнавать ее лучше. Она моя пациентка, пациентка, которая на десяток лет младше меня, и есть границы, которые я никогда не переступлю. Одна из них — ненужная близость с пациентом.

— Ой, нет, — смеется она. Этот звук заставляет меня поднять на нее взгляд, на легкий изгиб губ. — Я не настолько хороша. Да и вообще, я всегда больше любила балет.

На этих словах ее улыбка меркнет, и я напоминаю себе, что я здесь для того, чтобы лечить ее физические травмы. И только их.

— Спасибо за мандалу, — говорю я как знак того, что разговор окончен. Следующий пациент появится с минуты на минуту, но даже если бы это было не так, болтать с ней — плохая идея. — Увидимся завтра.

Я вижу, что моя резкая отстраненность застает ее врасплох, но она мгновенно берет себя в руки и дарит мне яркую, не совсем искреннюю улыбку. В ответ я лишь смотрю на нее.

— Конечно. Да. До встречи, док.

Док. Вот это что-то новенькое.

Проходит целая вечность, прежде чем за ней щелкает дверь. И только когда в кабинете остается один-единственный звук, тиканье настенных часов, я позволяю себе провести рукой по усталому лицу.

Мандала смотрит на меня со стола, словно бросая вызов. Внезапным порывом я засовываю ее в рюкзак и решаю не думать о ней до конца дня.

✽✽✽

Мэдди

Я заказываю такси после приема у доктора С застрявшей палкой в заднице.

Он это заслужил.

Не знаю, дело ли в том унижении, которое я испытала, вручая ему мандалу, или в том, как быстро он меня отшил, а потом пришло осознание — мы не друзья.

Мне показалось, что у него вспыхнули щеки, когда он увидел мой рисунок, но с его темной щетиной… Чем больше я об этом думаю, тем меньше уверена. Я бы не удивилась, если бы поставила его в неловкое положение, поэтому говорю себе, что на этом все. Я попыталась, и он вроде как оценил мандалу. Вроде как. Но и только. Больше никаких подарков. И никакого дружелюбия, даже если это идет вразрез с моими инстинктами.

Через двадцать минут водитель останавливается у здания балетной школы Норкасл, и до меня вдруг доходит, что я понятия не имею, что делаю.

Зачем я вообще указала этот адрес? Почему не поехала сразу домой?

Я закрываю дверь машины, уже стоя на тротуаре с костылями, и смотрю, как Uber уезжает.

Медленно вдыхаю носом и решаюсь взглянуть на здание, где должны были сбыться все мои мечты. Я должна была прийти сюда на прослушивание. А потом, если повезет, работать здесь.

Кайла приняли.

Бет сказала мне вчера, и я безумно за него рада.

Конечно, его взяли. Потому что он лучший. Я знала, что это место для него. Я знала, что они увидят ту звезду, в которую он превращается, когда танцует.

Самая зрелая и сострадательная часть меня понимает, что мне нужно с ним поговорить. Правда нужно. Он не виноват в моем детском поведении. Мне пора взять себя в руки и принести ему извинения, которые он заслуживает.

Я секунд пять думаю о том, чтобы написать ему, прежде чем решаю быть честной с собой — я не готова. Пока нет. Он был потрясающим другом много лет, и он не виноват, что его приняли в TNB, а меня — нет. Он не виноват, черт возьми.

Так почему же так больно думать о разговоре с ним? Слышать, как он рассказывает, как невероятно жить мечтой? Мечтой, которую мы делили, а теперь проживает только один из нас.

Мой взгляд цепляется за небольшую закусочную неподалеку, и желудок тут же отзывается урчанием. Ладно. С едой я справлюсь. К тому же доктор Симмонс сказал, что короткие выходы допустимы и на восстановление не повлияют, так что я чувствую себя чуть менее виноватой, снова делая все, кроме отдыха.

Через десять минут я сижу в ближайшем парке и жую сэндвич с тунцом. Неоклассическое здание балетной школы Норкасл маячит вдалеке, но не настолько, чтобы я не видела его, постоянно напоминая о разнице между тем, где я должна быть, и тем, где нахожусь на самом деле.

Когда вопросы о моем расплывчатом будущем начинают наваливаться один за другим, а вина и тревога не дают нормально дышать, я достаю телефон из сумки и набираю номер, по которому следовало позвонить еще несколько дней назад.

— Да, солнышко?

Голос Грейс успокаивает меня мгновенно. Помимо того что она моя бывшая преподавательница балета, жена моего брата — один из самых близких мне людей на свете.

С ней я обычно обсуждаю все свои проблемы, и мне спокойно от осознания, что у нее всегда есть ответ. Но потом я вспоминаю, зачем вообще ей позвонила, и нервы снова натягиваются до предела.

— Я ужинала с мамой на выходных, — выпаливаю я.

На другом конце линии воцаряется тишина.

— Понятно, — спустя мгновение говорит моя невестка. Та самая, которая куда больше похожа на мать, чем моя настоящая. — Дай угадаю, Кэлу ты не сказала.

Она называет моего брата Кэлом, а не Сэмми. Его зовут Сэмюэл Каллахан, но все зовут его Кэлом, кроме меня. Наверное, Сэмми прижилось, потому что в детстве имя казалось мне смешным, а менять привычку сейчас не хочется.

Я сглатываю.

— Нет.

— Понятно, — повторяет она тем самым успокаивающим голосом, по которому я так скучала. Я знаю, что она не договаривает — брат расстроится, что я скрыла это от него. — О чем вы говорили?

И я рассказываю. Про Дэвида, или Дейва, или как там его. Про то, как она вдруг начала переживать за мою безопасность. Про то, как неодобрительно отнеслась к моей работе, будто у нее есть на это право. Про то, как она скривилась, когда я сказала, что Сэмми оплачивает мои расходы на жизнь в Норкасле.

Я вываливаю все одним потоком, боясь потерять темп, если остановлюсь, а Грейс слушает и ни разу меня не перебивает.

Когда я заканчиваю, меньше всего я ожидаю, что Грейс тяжело, почти раздраженно вздохнет.

— Твоя мама… — начинает она и будто запинается. — Твоя мама через многое прошла, но это не оправдание. Ты не заслуживаешь такой ноши, Мэдди.

Я поднимаю взгляд на полуденное солнце, надеясь, что свет удержит слезы там, где им и место. Не на щеках, по крайней мере.

— Я не уверена, что хочу видеть ее снова, — бормочу я, и в каждом слове — стыд. Это же моя мама, черт возьми. Я не должна так чувствовать. — Пока что, — добавляю я, убеждая себя, что я не чудовище. Не полностью. Не такое, каким она меня выставила.

— Ты не обязана, — уверенно говорит Грейс тем самым тоном, которым пользуется, когда Лайла отказывается есть брокколи. И словно прочитав мои мысли, добавляет: — Послушай меня, Мэдди. Мне все равно, что она твоя мать, что она семья. Если тебе рядом с ней некомфортно, ты не обязана с ней видеться. Ни сейчас, ни когда-либо. Ты уже взрослая. И только ты можешь принять это решение.

Я выдыхаю дрожащий воздух, понимая, что все это время держала дыхание, хотя тело не позволяло отпустить его раньше.

— Спасибо.

— Не за что, солнышко. Я не обижусь, если ты решишь отдалиться от нее. И твой брат тоже.

Я в этом не уверена.

— Но он… — я зажмуриваюсь. Черт, эти слезы все-таки текут. — Он так старался сохранить мир. Он…

— Он старался, а твоя мать — нет. И с этим ни ты, ни он ничего не можете сделать, — перебивает она, и ее слова будто примораживают меня к месту. Твоя мать — нет. — Она сама застелила себе постель, теперь ей в ней и лежать. Если ты не хочешь видеть ее снова, винить она должна только себя. Не твоего брата и уж точно не тебя.