Как только мы садимся в машину, я достаю телефон и открываю музыкальное приложение.
— Не против, если я включу один из своих плейлистов?
Она улыбается.
— Конечно.
Бодрые ноты песни Pet Shop Boys заполняют салон, когда я выезжаю с парковки. Краем глаза я вижу, как она слегка покачивает головой в такт, и мои костяшки белеют от того, как сильно я сжимаю руль. Напоминание рукам не тянуться к ней и не заправлять за ухо выбившуюся прядь каштановых волос.
Смотри на дорогу. Ты ее спугнешь.
Этой пугающей мысли хватает, чтобы держать руки на месте, а рот закрытым. До тех пор, пока она не говорит:
— Классная песня. Кто исполнитель?
Если бы я не вел машину, я бы повернулся к ней и уставился.
— Ты шутишь?
Ее беззаботный смех наполняет салон.
— Нет.
— Ты хочешь сказать, что не знаешь, кто такие Pet Shop Boys?
— Ну, я же не говорю, что не знаю, кто такая Тейлор Свифт. Вот это было бы преступлением, — отвечает она. — И вообще, странное название у группы. Pet Shop Boys? Не говори, что тебе еще и Zoo Guys нравятся.
Мои губы дергаются, намечается ухмылка.
— Ты только что оскорбила несколько поколений и всех людей с хорошим музыкальным вкусом.
— Извини, я забыла, что ты древний.
— И что это говорит о тебе? О том, что ты проводишь время с древним мужчиной?
Она пожимает плечами.
— У меня всегда была слабость к пожилым.
О, Мэдди. Если бы я сейчас не был за рулем…
Песня заканчивается, и начинается другая — той же группы.
— Сначала ты говоришь, что не хочешь нагружать спину старика, а потом называешь меня древним. Ты вообще понимаешь, что мне всего тридцать один?
— Разве ты не слышал? Тридцать один — это новые девяносто один.
— Тогда, боюсь, мы едем прямиком домой. Весь этот сахар из пончиков может меня прикончить.
— А я думала, пожилые мужчины — джентльмены, — поддразнивает она. — И что это за джентльмен, который нарушает обещание, данное своей самой потрясающей, самой смешной, самой невероятной, самой привлекательной и самой очаровательной подруге?
Я больше не могу сдерживать улыбку.
— И эта подруга — ты?
— Грэм классный, но я бы хотела думать, что хоть чуточку симпатичнее него.
— Ты красивая, Мэдди.
Слова вырываются сами собой, прежде чем я успеваю подумать. Потому что да — сомнений нет, она самая потрясающая женщина, которую я когда-либо встречал, и внешне, и внутри. Но обязательно ли мне было раскрывать свой чертов рот?
Чтобы не дать желудку рухнуть в адскую бездну, когда между нами неизбежно повиснет неловкость, я выпаливаю первое, что приходит в голову:
— Если я такой древний, почему ты вообще хотела сегодня со мной встретиться?
Я украдкой смотрю на нее и вижу, что она уже смотрит на мой профиль с тем же спокойным выражением, что и раньше. Будто мои слова о ее красоте вовсе не заставили ее задуматься о том, чтобы выскочить из машины и больше меня не видеть.
— Я просто вспомнила, что ты эксперт по походам, и решила проверить это лично, — отвечает она, и в голосе появляется что-то новое. Почти застенчивое.
Может, дело в нашем поддразнивании или в том, как легко с ней разговаривать, но я нахожу в себе силы задать вопрос, который не дает мне покоя с тех пор, как она написала мне вчера вечером.
— Тебе не кажется это странным? — я сглатываю внезапный ком в горле. — То, что мы вот так проводим время вместе.
— Потому что я была твоей пациенткой? — в ее голосе слышится искреннее недоумение.
— Не только поэтому. — Все сводится к этому, да? — Я на десять лет старше тебя.
— Я знаю.
Пока я обгоняю пару машин, у меня есть несколько секунд, чтобы тщательно подобрать слова. Потому что, возможно, я все это слишком накручиваю. Всегда косо смотрел на мужчин постарше, которые тусуются с молодыми девушками. Но когда дело касается Мэдди…
Это просто она.
Мне нравится проводить с ней время. Очень. Смешить ее, впитывать каждую мелочь из ее жизни, оберегать ее.
— И тебе не кажется это странным? — спрашиваю я снова. — Ты могла бы сегодня провести время с друзьями.
С друзьями своего возраста.
— Могла бы, если бы захотела. Но я захотела провести его с тобой, — говорит она так, будто все действительно настолько просто. — Тебя смущает наша разница в возрасте?
Да. Нет. Не совсем.
Когда она была моей пациенткой — да, потому что это нарушало слишком много серьезных границ. Но сейчас, когда она больше не находится под моей профессиональной ответственностью, когда у меня нет над ней никакой власти…
Тебя к ней тянет. Это все равно неправильно.
— Джеймс? — она тычет меня пальцем в руку.
— Я знаю, что мы просто проводим время вместе, — начинаю я, сам не понимая, к чему веду. — Но мне кажется, будто я… не знаю. Будто лишаю тебя других впечатлений. Того, чем занимаются люди в двадцать один. А не ходят в походы с мужчиной постарше.
Она молчит так долго, что я начинаю думать, что она злится. Что я все испортил.
И тут до меня доносится ее усталый вздох.
— Хочешь правду? — спрашивает она, и из голоса исчезает вся игривость.
Я киваю, боясь услышать ответ и одновременно умирая от желания узнать его.
— Иногда… — она замолкает и начинает заново. — Даже когда ты был просто моим физиотерапевтом и мы не проводили время вот так, все равно было… не знаю. Я никогда не чувствовала себя рядом с тобой незрелой. Если это вообще имеет смысл.
— Потому что ты и не незрелая, — заверяю я.
— Я не всегда делаю лучший выбор, — признает она, — но незрелой себя тоже не считаю. Мне пришлось слишком рано повзрослеть.
— Понимаю.
Желание протянуть руку и взять ее ладонь в свою еще никогда не было таким чертовски сильным.
— Я к тому, что ты всегда относился ко мне на равных.
От этих слов что-то взмывает у меня в груди.
— Потому что мы и есть равные, Мэдди.
— Я просто никогда особо не находила общего языка с людьми своего возраста, — признается она. — Не только из-за того, что произошло с моими родителями, но и потому, что я всю жизнь посвятила балету, а это требует дисциплины. Когда в подростковом возрасте друзья ездили в летние лагеря или ходили в бассейн, я торчала в балетной школе и пахала до изнеможения.
Она этого не говорит, но я все равно слышу невысказанное.
И только затем, чтобы в итоге мечту у меня отобрали.
Она даже не подозревает, насколько это не так. Но я не перебиваю, позволяя ей говорить дальше.
— И с возрастом ничего не изменилось. Ты хоть представляешь, сколько моих знакомых выгоняли с занятий за то, что они приходили с похмелья после ночных тусовок?
Она качает головой.
— Нет уж, спасибо. Я всегда относилась к балету серьезно. И вечеринки с алкоголем никогда особенно не любила. Из-за… ну, ты понимаешь. Из-за мамы.
— То есть по клубам ты не ходишь? — спрашиваю я, поворачивая к пончиковой.
— Ходила, когда только переехала в Норкасл на учебу. Но только в первый год. Просто чтобы понять, в чем весь ажиотаж. Мне это не зашло, — объясняет она. — Иногда я могу выпить коктейль, но напиваться до отключки и танцевать с потными незнакомцами — не мое. Было, пробовала, повторять не хочу.
— И это совершенно нормально.
Общество не всегда благосклонно к тем, кому чуть за двадцать и кто не хочет жить от вечеринки к вечеринке. Некоторые вообще считают, что если ты не гуляешь каждые выходные, то «упускаешь молодость». Это полная чушь. И я рад, что Мэдди не чувствует давления делать то, чего не хочет.
— Ты не лишаешь меня никаких впечатлений, Джеймс, — твердо говорит она. — Мы понимаем друг друга, и мы друзья. То, что ты угрюмый старый ворчун, ничего не меняет.
Пончиковая появляется впереди, и я искренне усмехаюсь.
— Рад это слышать.
— Тебе вообще нормально дружить с кем-то младше тебя?
— Это сложно, — признаюсь я, не желая ей врать. — У нас есть общее, да. Но мне все равно кажется, что мы на разных этапах жизни. Это не странно, но и не совсем обычно.
