Сэмми пытался, правда пытался не допустить именно этого, но ту жгучую ненависть, которую я чувствую к отцу, я никогда не поставлю в вину старшему брату. За все отвечает только вон тот скунс передо мной. Без обид к скунсам.

— Еще как моя, детка, — он переводит взгляд на меня.

Я выпрямляюсь чуть выше, не желая, чтобы он видел, как меня выбивает из равновесия его пристальное внимание.

— Четыре года тебя растил. Семнадцать лет тебя искал.

Растил меня?

Обычно спокойный омут злости в самой глубине моего живота — тот самый, что рос и рос с тех пор, как я стала подростком и наконец поняла, какие карты мне достались, — с ревом оживает.

— Растил меня? — я сухо усмехаюсь, и этот звук делает меня совсем не похожей на саму себя. Я превращаюсь в холодное, жестокое, беспощадное существо — полную противоположность той женщине, которую мой брат так отчаянно старался вырастить. Но потом я смотрю на мужчину передо мной, и чувство вины исчезает. — Да у тебя наглости хоть отбавляй, если ты вообще осмеливаешься так говорить.

Мой отец хмурится.

— Следи за языком…

— Закрой рот, — рычу я, и тот хрупкий контроль над рассудком, что у меня еще оставался, стремительно ускользает.

— Эй. Давай успокоимся, ладно? Он того не стоит, — тихо говорит Джеймс мне на ухо, крепче прижимая меня к себе. Потом он обращается к отцу через мое плечо. — Она не хочет тебя видеть. Убирайся отсюда к чертовой матери, пока я не вызвал полицию.

Но отец даже не смотрит на него. Он не дает мне роскоши уйти от его жесткого взгляда.

— Мэдди, послушай меня.

— Мне нечего тебе сказать, Пит.

Я прекрасно осознаю, что меня трясет и я не могу нормально дышать. Я не хочу, чтобы он знал, какое влияние имеет на меня. Он этого не заслуживает, и я ненавижу себя за то, что мне вообще любопытно, что он скажет после стольких лет. Мне не должно быть интересно, черт возьми.

Он нас бросил. Бросил меня, когда я была ребенком, когда маленькой девочке отец нужен больше всего, по причинам, которых я так и не узнала. И хочу ли я знать их сейчас? Да и имеют ли они значение?

Я выросла с крышей над головой, с едой на столе и с любовью, о которой нельзя было и мечтать. Я счастлива, любима, окружена заботой. Мне не нужен он, и никогда не будет нужен.

— Я пытался вернуться, ты же знаешь, — продолжает он, игнорируя меня.

Я качаю головой и молю богов, в которых даже не верю, сдержать слезы.

— Мне все равно.

Правда. Когда-то мне было не все равно — тогда, когда я была достаточно наивной, чтобы верить, будто отец ушел, потому что любил меня. Как и мама, я думала, что он хотел, чтобы я росла с братом, потому что это был мой лучший шанс на нормальное детство.

Но это чушь.

Пит ни разу не оглянулся — ни разу за семнадцать лет. Годы назад, когда я еще была готова дать ему право на сомнение, я убеждала себя, что он ушел, потому что любил и уважал меня настолько, чтобы не причинять боль, зная, что не может быть тем отцом, который мне нужен.

Но нет. Он ушел, потому что никогда меня не хотел. И ему всегда было на меня плевать.

Теперь усмехается он. Звук язвительный, горький, и я уже знаю, что буду слышать его в своих кошмарах до конца жизни.

— Он тебе не сказал. Ничуть не удивляет.

— Кто? — мне не следовало поддерживать этот разговор. Не следовало, и я ненавижу себя за то, как легко поддалась. Этого он и хочет, черт возьми, но слова уже не вернуть.

Я смотрю, как его рот растягивается в насмешливой, желчной улыбке. Он думает, что держит надо мной некую судьбоносную информацию, способную перевернуть мою жизнь и склонить чашу весов в его пользу, да?

— Твой брат. Я нашел его, нашел тебя еще много лет назад и попросил увидеться с тобой, но у него была полная опека, и он не позволил.

Мимолетный укол разочарования в Сэмми за то, что он это скрыл, на секунду задевает меня. А потом я прихожу в себя.

— Ты всерьез думаешь, что можешь появиться из ниоткуда спустя семнадцать лет и поливать грязью моего брата?

Я понимаю, что повышаю голос, когда Джеймс прижимает меня ближе, но мне плевать. Я годами держала это в себе, и теперь он все это услышит.

— Чего ты вообще добиваешься, Пит? Хочешь, чтобы я возненавидела его и переметнулась к тебе? Удачи с этим. Ты для меня никто. Никто. Ты мне не отец, и я безумно рада, что мой брат все эти годы держал меня подальше от тебя. Ты меня не заслуживаешь. Никогда не заслуживал и уж точно не заслуживаешь сейчас.

Он один раз моргает. В его выражении нет ни жестокости, ни приветливости — вообще ничего. Вот и все эмоции, которые он показывает. Как у психопата. Хотя, если честно, я не уверена, что он им не является.

Я ничего не знаю о своем отце. Не знаю, где он был последние семнадцать лет, во что вляпывался и вляпывался ли вообще. Да он мог кого-нибудь убить — откуда мне знать.

Я никогда еще не была так благодарна за то, что рядом со мной Джеймс.

— Я знаю, что наделал ошибок, — у Пита хватает наглости это сказать. — Я изменился, Мэдди. Все эти годы я много работал над собой, старался стать лучше. Я понял, что был плохим отцом, но обещаю — теперь я готов быть тем отцом, которого ты заслуживаешь.

— О, теперь готов? Как удобно. — Я скрещиваю руки, насколько это возможно, пока ладони Джеймса по-прежнему лежат у меня на животе. Он не отпускает, и я благодарна за эту опору — его присутствие. — Расскажи, как ты меня нашел. Ты же следил за мной, да?

— Я не знал, как лучше к тебе подойти, — признается он.

Даже в самом страшном сне я бы не подумала, что мой отец меня выслеживал. Похоже, моя жизнь и правда — сплошной бардак.

— Пару месяцев назад я увидел статью в газете о балетном выступлении. Там была твоя фотография и твое имя.

Летний показ. Наш колледж устраивает его каждое лето для студентов танцевального отделения, прямо перед выпуском, и это довольно значимое событие. Приходят скауты, агенты и другие профессионалы из мира танца. Неудивительно, что об этом написали в местных новостях, но от мысли, что он узнал обо мне именно так, меня передергивает. Что он нашел меня из-за этого.

Я беру себя в руки, решив не дать ему увидеть, как отчаянно мне сейчас хочется разрыдаться.

— Ладно. Спасибо, что сказал. А теперь уходи.

— Ты не понимаешь…

— Я все прекрасно понимаю. — Я впиваюсь в него взглядом и цепляюсь за мысль, что, возможно, это последний раз, когда я смотрю на своего так называемого отца. Просто сделай это — и все закончится. Держись. — Ты сейчас уедешь и больше никогда за мной не пойдешь. Ты меня понял? Никогда больше не пытайся связаться со мной или с моей семьей. Ни при каких обстоятельствах. У меня есть запись с камер, где видно, как твоя машина следит за мной возле этого ресторана, свидетель и полицейский отчет о пренебрежении ребенком и эмоциональном насилии много лет назад — он до сих пор имел бы силу в суде.

Скорее всего, не имел бы, учитывая, что мне двадцать один, но у меня есть ощущение, что он этого не знает. И я понятия не имею, засняли ли камеры его машину. Остановит ли это меня от использования всего этого как оружия? Ни капли.

— Так что, если не хочешь немного пожить за решеткой, советую оставить меня в покое навсегда.

Впервые с начала нашего разговора Пит пытается выйти из машины. Его пальцы уже обхватывают ручку, когда рука Джеймса тянется вперед и захлопывает дверь с такой силой, что автомобиль вздрагивает.

— Сиди где сидишь, — рычит он. — Не подходи к ней.

Огонь в глазах Пита разгорается сильнее. И в этот момент, когда его злость отражает мою собственную, мне становится противно от самой себя как никогда раньше.

Ты такая же, как он.

— Ты что, ее сторожевой пес или какая-то хрень? — он поворачивается ко мне, и жестокость в его взгляде заставляет меня заново пережить самый страшный день моего детства. Моей жизни. — Кто этот ублюдок?

— У тебя нет права спрашивать, — выплевываю я, смертельно устав от всего этого. — Не говори с ним. Не говори со мной. Оставь меня в покое, Пит. Я больше никогда не хочу тебя видеть.