— Отлично. Я люблю есть не торопясь. Медленно.

У меня перехватывает дыхание от двусмысленности, которой, я почти уверена, тут вообще нет. Мои гормоны, должно быть, сошли с ума, потому что почему я сейчас представляю голову Джеймса между моими ногами, воочию убеждаясь, насколько медленно он умеет есть?

Господи.

Со мной этого не происходит. У меня нет сексуальной фантазии о моем бывшем физиотерапевте, который на десять лет старше и сидит прямо здесь. Я отказываюсь в это верить.

— Мне понравились куриные крылышки, которые ты тогда мне заказала, — как ни в чем не бывало говорит он, просматривая меню, будто только что не превратил меня в желе. — Что возьмем в этот раз? Я доверяю твоему вкусу.

Да, Мэдди, может, сосредоточишься на настоящей еде и ни на чем другом?

— Сэндвич с рваной свининой хороший, — предлагаю я, когда сердце немного успокаивается и позволяет вести нормальный разговор, как любому вменяемому человеку. — И куриные кесадильи тоже.

Он на секунду задумывается.

— Сэндвич звучит неплохо. А ты что возьмешь?

Я все еще плохо соображаю, так что отвечаю:

— То же самое.

Он кивает.

— Газировку?

— Давай.

Моника подходит к нашей кабинке как раз вовремя, чтобы принять заказ, и пока Джеймс ей все говорит, меня снова накрывает мысль о нашей разнице в возрасте.

Эта борода делает его старше, и даже если внешне я выгляжу старше своих двадцати одного, меня все равно беспокоит, что подумают люди, увидев нас вместе.

Я знаю, это глупо. Кого вообще волнует чужое мнение?

К тому же мы не пара. Мы просто два человека, которые сидят в баре. Подумаешь.

— Ты с нами?

Я моргаю.

— Да, да. Прости. Ты что-то сказал?

Эта самодовольная полуулыбка меня добивает.

— Я спросил, не беспокоит ли тебя лодыжка.

— Нет. Все отлично, — улыбаюсь я в ответ. — Кстати, на следующей неделе я возвращаюсь к работе официанткой.

— Это хорошо. Будешь брать больше смен?

Моника возвращается с нашими газировками и подмигивает Джеймсу так, что я краснею. Эта женщина совсем не умеет быть незаметной. Я прочищаю горло.

— Если получится, да. Чаевые отличные, и я не хочу дальше жить за счет брата.

Слова вырываются прежде, чем я успеваю себя остановить. Я не хочу, чтобы он подумал, будто я нахлебница, но это правда, так зачем ее прятать?

— Я помню, в первый день твой брат приходил с тобой в клинику. Он живет поблизости?

— Это был он. И нет, он живет в Уорлингтоне, в нескольких часах езды. Поэтому он и перестал со мной ездить, — объясняю я.

На секунду мне становится страшно, что Джеймсу все равно и я сболтнула лишнего, но он продолжает задавать вопросы.

— А твоя мама?

У меня подпрыгивает желудок.

— А что с ней?

Джеймс проводит ладонью по челюсти, и я против воли слежу за этим движением. Серьезно, у меня, должно быть, температура. Не может быть нормальным так сильно тянуться к чьим-то рукам.

— Помню, ты как-то упоминала ее. Она не могла возить тебя в клинику? — спрашивает он и тут же добавляет: — Извини, если лезу не в свое дело. Можешь смело послать меня к черту.

У меня вырывается искренний смешок.

— Все нормально. Мы с мамой не так уж часто видимся.

Я беру соломинку из стакана и начинаю вертеть ее между пальцами.

— Вообще-то я выросла с братом.

Он приподнимает брови.

— Да?

Я вижу, что ему любопытно, но он боится спрашивать, поэтому я продолжаю. Мне не стыдно за то, как я выросла.

— Он забрал меня к себе, когда мне было четыре. Ему было тридцать. Я жила с ним и с моей невесткой — а потом еще и с племянницей — до тех пор, пока не переехала сюда в восемнадцать.

— Ничего себе, — выдыхает он. — Я даже не знаю, с чего начать. У меня слишком много вопросов.

Я усмехаюсь.

— Стреляй.

Он убирает руку со спинки кабинки и переплетает пальцы на столе. Мы так близко, что я чувствую его одеколон, и мне вдруг хочется залезть на него, как на дерево. Прекрасно.

— Итак, — начинает он. — Когда я увидел твоего брата, я подумал, что это твой отец. Без обид. Просто он выглядит старше.

— Ему сорок семь, — отвечаю я. — Я родилась, когда ему было двадцать шесть. И прежде чем ты спросишь, да, мама была очень молодой, когда родила его. Шестнадцать, если точно. Формально он мне сводный брат, но нам обоим не нравится это признавать.

Я улыбаюсь, думая о Сэмми.

— Он для меня куда больше, чем просто брат. Ему пришлось таким быть.

— Могу представить. — Он внимательно вглядывается в мое лицо, словно ищет что-то. — Как его зовут?

— Сэмюэл, но все зовут его Кэл, потому что его фамилия Каллахан. А я зову его Сэмми.

— Многовато имен для одного человека, — поддразнивает он.

— Его это не напрягает, — улыбаюсь я. — Еще вопросы?

Джеймс не колеблется.

— Почему ты вообще переехала к брату?

Против воли губы сжимаются в тонкую линию, но я заставляю себя сказать это. Я хочу. Черт возьми, по какой-то причине я хочу, чтобы он знал обо мне все.

— У моей мамы были проблемы с алкоголем.

Он слушает очень внимательно, и даже когда Моника приносит наши сэндвичи, он не притрагивается к своему.

— Брат всегда был рядом, потому что мама была ненадежной. Ну и потому, что он меня любит, наверное.

— Конечно любит, — уверяет он, хотя не знает ни моего брата, ни наших отношений. Я все равно это ценю.

— Когда мне было четыре, родители сильно поссорились, и отец ушел. Я его больше не видела, но это не главное.

Я глубоко вдыхаю. Как ни странно, я помню тот день до мельчайших деталей.

— Мама напилась в гостиной после того, как уложила меня спать, но она очень громко плакала, и я проснулась. Я испугалась, что мама плачет, и побежала к ней, потому что подумала, что она умирает. А когда я бежала, я споткнулась о пустую бутылку, которую она оставила на полу, ударилась головой о журнальный столик и… Ну, сам посмотри.

Я убираю волосы, показывая правую сторону линии роста волос, где до сих пор виден крошечный шрам.

Он шипит:

— Черт, Мэдди.

— Знаю, — отвечаю я с грустной улыбкой.

Он тянется и касается шрама, и когда его большой палец касается моей кожи, внутри меня вспыхивает что-то новое. То, чего никогда раньше не было.

Его взгляд находит мой, пока он убирает прядь волос со шрама. Между нами пробегает электрический разряд, и он тут же отстраняется.

— Что было потом? — спрашивает он, воруя картошку фри с моей тарелки.

Я сверкаю на него взглядом и утаскиваю одну с его тарелки, отчего он смеется.

— Подключились социальные службы, и, если коротко, мама легла на реабилитацию, а я переехала к брату и Грейс — его нынешней жене. Мама пыталась забрать меня обратно, когда протрезвела, но, как оказалось, у меня была сильная тревога при разлуке с братом, так что решили, что мне лучше остаться с ним.

— Ты часто видишься с мамой?

— Не особо, — признаюсь я. — Мы… не очень хорошо поддерживаем связь, но недавно я ее видела. Ты знаешь.

Он кивает.

— Ты была расстроена в тот вечер.

— Была.

Я не хочу вдаваться в подробности и не вдаюсь. Он тоже не давит, и я ценю это больше, чем он может представить.

— Давай поедим, пока не остыло, — предлагаю я.

— У меня еще есть вопросы.

Я приподнимаю бровь с притворным весельем.

— А я-то думала, ты молчаливый ворчун. Откуси и я отвечу.

Он снова низко, хрипловато смеется, и это один из самых красивых звуков, которые я когда-либо слышала.

А еще от него мне приходится сжимать ноги, чтобы хоть немного унять неприятные ощущения, но сейчас я предпочитаю об этом не думать.

— Ну, твои вопросы, — напоминаю я, откусив пару раз от своего сэндвича. Его уже наполовину съеден. Вот же монстр. — Ты же говорил, что ешь медленно? — поддразниваю я.

Он смотрит на меня так, что я не могу понять, что это значит.

— Сегодня я очень голоден.

О боже.

Он продолжает: