Он отпускает смятое приглашение, роняя его между нами, и подается ко мне, практически упираясь лицом. Его дыхание бьет мне в губы, когда он говорит:

— Мне не за что извиняться, — цедит он. — Тебя всегда волновал только футбол, к черту все остальное. Ты вечно стремился быть лучшим — в классе, в команде, в чертовой семье. И что с того, что я занялся твоей маленькой подружкой, пока ты рыдал из-за проваленной карьеры, которая все равно была бы отстойной? Уж у нее-то точно нет претензий.

— То, что я потерпел неудачу, не делает тебя победителем, — мой голос звучит ровно и отчетливо. — На самом деле ты один из самых жалких неудачников, которых я знаю.

Есть одна вещь в Эндрю, которая не изменилась с детства — помимо его мелочности. Его взрывной характер.

У меня до сих пор есть шрам на левой голени с тех времен, когда мне было четыре, а ему шесть, и он решил, что будет смешно посмотреть, что случится, если столкнуть меня с лестницы, потому что папа сказал, что сегодня я выбираю, что смотреть по телевизору.

Это был не первый раз, когда он толкал меня, бил, кусал или лупил кулаками. И, разумеется, не последний. И ладно, может, пару драк я начал сам, но я точно не искал их.

Зато я всегда их заканчивал.

Я всегда выпускал злость на поле, да и то ее во мне было немного. Но даже если бы было больше, бить брата сейчас, когда мы оба взрослые мужчины, — не вариант. Мы больше не пара незрелых приматов, черт возьми.

Но, похоже, это понял только я.

Я уворачиваюсь от его размашистого удара чисто по везению. Мозг еще не успевает решить, реально ли это, правда ли мой брат только что попытался ударить меня в лицо, как он бьет снова.

— Эндрю, — усмехаюсь я, в последний момент перехватывая его запястье. — Хватит.

Он не слушает. Другой рукой он толкает меня, я спотыкаюсь и врезаюсь в стол. Слышу, как что-то падает на пол, но времени разбираться нет — он снова пытается меня ударить.

— Да как ты смеешь, — почти орет он сквозь стиснутые зубы, вцепляясь мне в ворот рубашки.

Я хватаю его за предплечья и пинаю по ноге, пока он не отпускает меня, отрывая верхние пуговицы рубашки.

— Эндрю, — мой голос спокоен, хотя сердце колотится так, что быстрее некуда. Он правда пытается избить меня у себя на работе? У него что, мозг отключился? — Ради этого ты хотел меня видеть? Не заставляй меня выбить тебе все чертовы зубы. Прекрати.

— Всегда самый сильный, самый разумный, самый идеальный, — насмехается он, и выражение на его лице откровенно жестокое. — Признай, что это тебя убивает.

Я хмурюсь.

— Признай что?

Его рот кривится в горькой улыбке, будто он только что поймал меня на притворстве.

— Я знал, что ты ее любил. Знал, что хотел на ней жениться, завести с ней детей. Но она не любила тебя так, и это тебя сломало. Ты мог быть звездой команды и идеальным сыном сколько угодно, но девушку мечты тебе было не получить. Она выбрала меня, потому что увидела, каким самовлюбленным куском дерьма ты был. И ты с этим не можешь смириться.

Это…

Это сейчас правда вылетело из его рта?

Я это не придумал?

— Эндрю, — начинаю я, не в силах поверить, что это дерьмо реально происходит. Когда я смотрю на брата сейчас, я вижу только чужого человека. — Скажи, что ты не собираешься жениться на Александре, чтобы отомстить мне.

Это застигает его врасплох. Рот приоткрывается, потом закрывается, но я не даю ему заговорить.

— Ты правда это делаешь, да? — я тихо присвистываю. — Не могу сказать, что вы не стоите друг друга, так что, если честно, я только рад, что ты нашел себе такую же гнилую пару.

Если он столько лет был с ней только ради того, чтобы мне насолить, возможно, моему брату нужна куда более серьезная помощь специалистов, чем я думал.

Но это уже не моя проблема.

— Ты все еще ее любишь, — продолжает он, пытаясь протолкнуть версию, в которую мы оба знаем, что она не работает. — Т-ты хотел с ней всего.

— Возможно, — признаю я, не отрывая от него жесткого взгляда. — Двенадцать лет назад. До того, как понял, что она не стоит ни моего времени, ни тем более моей любви.

Я понял это в ту секунду, когда застал ее с ним в постели. Все чувства, все мечты о будущем рухнули тогда же и больше не возвращались. Ни на мгновение.

Именно из-за этого я так долго не открывал сердце — пока в мою жизнь не вошла Мэдди и не разорвала его голыми руками. А теперь…

Теперь я стою здесь и трачу время на этого жалкого человека, которого по ошибке называю старшим братом, когда должен ехать в ресторан — к ней. Наслаждаться нашим свиданием и сказать ей, что, возможно, этот формат без ярлыков меня больше не устраивает.

Я хочу всего. И хочу этого с ней.

Потому что я влюбился в нее. И я делаю это ради нее. Чтобы идти дальше и стать тем исцеленным мужчиной, которого она заслуживает рядом с собой.

Что я вообще здесь делаю?

Я не собирался тратить на этот разговор больше пяти минут. Он не заслуживает ни секундой больше.

Когда я лезу в карман за телефоном, чтобы написать Мэдди, что задержусь, меня останавливает жесткая хватка.

— Отпусти, — говорю я спокойнее, чем он того заслуживает. — Я не хочу, чтобы ты поехал домой с фингалом.

— Пошел ты, — выплевывает он. — Признай то, что мы оба знаем.

— Мне нечего признавать, потому что мне плевать и на тебя, и на нее, — мой взгляд впивается в его глаза, холодные и горькие. — Я думал, что за все эти годы ты, может быть, изменился, но ты все тот же озлобленный ублюдок, которого я когда-то оставил позади. Я тебя больше не знаю, Эндрю, и, если честно, уже не хочу знать. Ты навсегда застрял в мышлении мелочного двадцатилетнего придурка, и самое печальное — тебе там комфортно. Ты ведь считаешь, что у тебя все отлично, да? Тебе все равно, кому ты причинишь боль, лишь бы самому оказаться сверху, и за это ты заслуживаешь каждую чертову жалкую беду, которая с тобой случится.

В каком-то смысле я ожидал, что так и будет. Возможно, именно поэтому я ничего не делаю, когда он наконец делает то, ради чего, по сути, и позвал меня сюда.

Брат наносит мне удар в правую сторону лица, каким-то чудом не задев глаз, и начинает орать.

Кожа горит, боль отдает так, что сводит челюсть, но я не бью в ответ.

Потому что, в отличие от старшего брата, у меня все еще работает мозг.

И еще у меня есть два глаза, которыми я замечаю охранника, бегущего к нам и кричащего Эндрю, чтобы тот отошел.

Во рту вкус крови, и я уже знаю, что утром это будет выглядеть паршиво, если срочно не приложить лед. Но одного взгляда на часы достаточно, чтобы расставить приоритеты.

— Сэр, — взгляд охранника скользит по моей щеке. — Что здесь происходит? Этот человек ударил вас?

— Да. Это все?

Он смотрит на меня странно.

— По инструкции я обязан вызвать полицию, если в здании происходит драка. Они уже едут.

— В этом нет необходимости. — Я не хочу, чтобы у родителей случился сердечный приступ, когда они узнают, что брата арестовали за то, что он меня ударил. — Я не буду подавать заявление.

Он этого заслуживает, но у меня нет времени.

Мне нужно вернуться к женщине, и она для меня важнее всего и всех. Важнее любого человека в этом чертовом мире.

— Он сотрудник этой компании, сэр, — продолжает охранник. — Руководство уже уведомлено. Генеральный директор захочет взять у вас объяснения для внутреннего разбирательства, как и полиция. Пожалуйста, не покидайте здание до их прибытия.

Черт.

Я игнорирую брата, пока он пытается убедить охранника, что я первым ему угрожал, но замечаю камеру прямо над нашими головами и понимаю, что переживать не о чем.

В этом и вся суть общения с мудаками — они настолько тупы, что сами разрушают себе жизнь. Тебе даже делать ничего не нужно.

Когда я лезу в задний карман джинсов за телефоном, у меня обрывается внутри. Экран треснут, и он не разблокируется. Я пытаюсь перезагрузить его, но ничего не выходит.

Черт. Черт. Черт.